Было еще одно место в поселке, которое ребята охотно посещали. Небольшой базар: два длинных дощатых прилавка без навеса, за которыми бабы, закутанные серыми платками, жены тех самых мужиков богатых, что живут за рекой и гребут жемчуг лопатами, торговали мороженой картошкой, топленым молоком в граненых стаканах, хлебом — полбуханки за 300 рублей, да разные «припадочные» с развалом скобяного старья. Называли они себя фронтовиками, торгуясь, кричали, что проливали кровь, плакали пьяными слезами, рвали на груди рубахи, обнажая грудь с похабными наколками. Военный патруль забирал их вместе с их рваньем, но через неделю они снова раскладывали свои «товары» на дощатом прилавке.
У входа на базар, на платформочке с колесиками-шарикоподшипниками, сидел безногий в старой ушанке с красной звездой и всех звал сыграть в «веревочку». Он быстро и незаметно набрасывал веревочкой три петельки и предлагал в любую из трех ткнуть пальцем. Если веревочка затягивалась на пальце — выигрывал, если она соскальзывала с пальца — проигрывал. Проигрыш безногий платил махоркой, которую насыпал в стограммовый стопарик а выигрыш брал мылом, деньгами, хлебом, бумагой, стеариновыми свечами, разным старьем, которое перед игрой внимательно осматривал. Потом это старье оказывалось на прилавке, и им уже торговал кто-нибудь из «припадочных».
Брал инвалид проигрыш и ржавыми гвоздями. Однажды, вооружившись клещами, надергали гвоздей из голубятни Туляка и, завернув их в газету, отправились на базар. Посмотрев на их богатство, безногий заставил выпрямить все погнутые гвозди. Разыскав два битых кирпича рядом с базарной помойкой, Эмка разложил на них гвозди и что есть силы стал лупить кирпичом, в кровь сбивая пальцы. Все гвозди они проиграли. Раз только петелька затянулась на грязном, в ссадинах от кирпича, Эмкином пальце. Они и на следующий день пошли бы играть, если бы не Туляк, заметивший их из окна, когда они выдирали гвозди, разрывая клещами толь. Его дружок Эмка успел улизнуть, а Аржанова Туляк избил, расквасив ему нос и губы. Аржанов не плакал. Выволочка, которую устроил ему Туляк, сослужила добрую службу. Никогда больше, даже взрослым, Аржанов не испытывал судьбу в азартных играх. Вот уж воистину: да сгниют плевелы, дабы проросло зерно.
А заклятая «веревочка» долго еще не уходила из их жизни. Рыжий, который был посмекалистей их, стал часами простаивать рядом с безногим, постигая все премудрости и тайны игры. И как ни старался безногий отвлекать внимание играющих прибаутками и частушками, Рыжий все-таки усмотрел, что если набрасывать петельки справа налево, то серединное кольцо обязательно затянется на пальце, а если слева направо, то соскальзывают все три. И, вооружившись веревочкой, открыл во дворе собственную игру. Но тайна «веревочки» не могла жить долго. И скоро весь двор повалил на базар играть с безногим. Не выдержав нашествия, под улюлюканье и свист пацанов, положил инвалид на колени мешочек с махоркой, сунул «веревочку» в карман телогрейки и укатил на другой базар. Говорили, что долго еще играл в Перово, пока и там не закрыли барахолку.
Вспоминая годы войны, Аржанов приходил к выводу, что, по сути, негласные законы двора формировали его характер. Наивысшей мерой — ребячьим бойкотом карался тот, кто выдавал товарища, рабски прислуживал и заискивал перед сильным, ради собственного благополучия и корысти не защищал слабого, не ценил дружбы и не готов был помочь, отдать последнее товарищу, если тот в этом нуждался. Двор научил его радоваться малому, предчувствовать удачу, если рядом стояли друзья, искренне верить, что только добро вознаграждается сторицей.
На этих законах и было замешено дворовое братство.
По-разному сложились их судьбы после войны.
Рыжий, отслужив в авиации, где дармового спирта было больше, чем талой воды по весне, уехал из поселка в поисках «красивой» жизни. Аржанову рассказывали, что видели его в Норильске с обмороженными руками, таскавшего грузы на складе транзитных перевозок.
Эмка утонул, переходя по льду реку с мешком мороженой картошки в далеком и голодном сорок седьмом.
Его сосед Витька Муравьев, дворовая кличка «Мура», за кражу сел на шесть лет, вышел по амнистии через четыре года и снова угодил в тюрьму.
Нет, ничего не хочется забывать Аржанову, хотя то немногое, что он помнит, не отнесешь к понятию — счастливое детство...
А дождь, зарядивший под самое утро, и не думал переставать: почти утихал, стоило лишь электричке отойти от станции, и с яростью начинал хлестать, как только поезд начинал тормозить, подходя к очередной. Скорость электрички как бы смазывала дождь со стекол. Аржанову это показалось веселой игрой, и, неожиданно для соседа, он рассмеялся. Ни мокрые ботинки, ни брюки, вымокшие до колен, пока он шел на станцию, ни сам дождь, который подкараулит и Аржанова, как только он выйдет из поезда, ничто теперь не могло изменить его настроения.