День обещал быть хорошим.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Метеослужба сообщала: сегодня и в последующие дни — низкая облачность, видимость 800 метров, ветер северо-западный, порывистый, временами до сильного, дождь.
На третью полосу, вынырнув почти у самой земли, приземлился транспортный Ил‑14. Разбрызгивая лужи, прокатился до середины полосы, взвыл моторами и, развернувшись влево, пошел к месту стоянки. Винты уже вращались вхолостую, когда бортмеханик спустил лестницу на бетонную полосу.
Емельянов дождался, пока вылезут летчики, и, посмеиваясь, наблюдал, как они припустились к ближайшему ангару.
Он приехал на аэродром первым и теперь в комнате летчиков дожидался звонка. В соседней комнате молодой парень, только-только окончивший школу летчиков-испытателей, с увлечением пересказывал содержание французской кинокомедии «Ограбление по-французски», которую ему удалось посмотреть в ВТО. Через слово он заходился от смеха, и понять, о чем фильм, было трудно. Емельянов все-таки уяснил, что главный герой фильма становится невольным участником ограбления парижского метро, где сам работает билетным контролером, причем ограбление происходит точно по сюжету повести, им же и написанной.
Усмехнувшись, Емельянов подумал, что, видимо, стареет, если все чаще вспоминает время, когда он, после фронта, придя на аэродром, застал вот в этой самой комнате старейших летчиков-испытателей, которые могли так, между прочим, сказать: «А вот помню, в Борисоглебске, в 23, Чкалов мне говорит...» Особенно любил он слушать Владимира Васильевича Садовского, веселого, обаятельного человека. Участник гражданской войны, обладатель двух мировых рекордов высоты, участник боев в Маньчжурии, Владимир Васильевич был легко ранимым человеком.
От воспоминаний Емельянова отвлек телефонный звонок. Он бросил взгляд на летное поле: по полосе шла черная «Волга», разбрызгивая лужи. «Машина Шатрова», — подумал Емельянов и снял телефонную трубку.
— Игорь Константинович? — спросил женский голос.
— Он самый, — ответил Емельянов.
— Вас ждут в седьмой лаборатории.
— Хорошо, иду.
...На три года пережил свой летный век Садовский. В пятьдесят три ушел на пенсию... Но не захотел уйти с аэродрома. Когда медики проставили в графе о годности гаденькое словечко с приставкой «не», пошел работать инспектором по технике безопасности. С того дня больше ни разу не зашел в комнату летчиков-испытателей. Как отрезал.
Виделись они редко. Раза два, правда, встречал Емельянов Владимира Васильевича на стоянке. Тот возился с мотором своей «Волги». Даже друг другу руку пожать не смогли — по локоть у Садовского была в масле. «Как летается?» — спросил Садовский. «Летается», — ответил Емельянов. И все. «Ну, бог в помощь, — пожелал Владимир Васильевич. Емельянов же, садясь в машину, спросил так, без всякой цели: «А живется-то как, Владимир. Васильевич?» — «Как мой внук говорит: «Кто бумажку сэкономит, тот прославит детский сад». Не живу, а мучаюсь», — и засмеялся. Емельянов вывел свою машину из ряда и, помахав Владимиру Васильевичу, уехал.
Еще раза два-три виделись. Но все мельком. Поговаривали, что стал Садовский пить. Летчики не верили.
За месяц до смерти Садовского позвонила ему Ада Аркадьевна, жена Владимира Васильевича, и попросила приехать. Вечером, после полетов, Емельянов поехал в Москву, прихватив по дороге бутылочку «армянского». Коньяк они не выпили... Владимир Васильевич лежал в постели (в больницу ехать категорически отказался) с подозрением на микроинфаркт. Рядом с кроватью Ада Аркадьевна накрыла столик. Они пили чай и вспоминали годы, когда Садовский летал. «Знаешь, — сказал он ему, — закрываю глаза и вижу все свои полеты: на Р‑5 и на «ишачках», и как воюю, и как испытываю. Только ни разу не приснился мне сон, как разбиваюсь...» И сказал он это так горько, что Емельянов даже вздрогнул. «Нашел о чем жалеть, Владимир Васильевич». — «Игорь, Игорь... Глупо, конечно, жалеть, что не разбился, только скажу тебе, что нет ничего пакостнее для нашего брата, как умирать в постели. Скажешь, глупит старик? Все это не так глупо, как кажется на первый взгляд. В двадцать восьмом перегоняли мы самолеты в Афганистан. И вот в Кабуле, на аэродроме, увидел я, как орел упал. Никто в него не стрелял. Упал с вышины и разбился. Спросил я тогда старика-афганца. Он воду на аэродром возил. «Старый был», — ответил старик. «Как старый?» — удивился я. «А вот так. Старый орел, когда смерть понимает, поднимается высоко-высоко, к самому солнцу, складывает крылья и падает камнем вниз». Я тогда быстро забыл этот случай. Молодой был. А вот сейчас вспомнил...