По ходу спектакля на явочной квартире гестапо хватает связного партизанского отряда. Связного играл Василий Лановой. После допроса партизана, отказавшегося указать место, где расположился партизанский отряд, немцы его расстреливают. Сыграв сцену расстрела, артист не ушел из студии, а, примостившись рядышком с оператором у камеры, стал наблюдать за развитием действия. А действие спектакля стремительно перемещалось от одной выгородки к другой: то сцена в землянке, то разговор партизан у костра. И вот операторы, не уследив, выбрали план, в кадре которого оказался Василий Лановой, только-только погибший на глазах у телезрителей.
Такие «накладки» случались во время «живого» эфира, но ассистент режиссера, сидевший за пультом, успел среагировать, быстро поменяв планы, и спектакль покатился дальше.
Никто бы и не вспоминал про этот случай, если бы не одно-единственное письмо, в котором телезрительница с умилением и благодарностью описывала общую радость всех, кто снова увидел живого и улыбающегося актера.
В те годы на телевидение забросило разных людей и по таланту, и по человеческим качествам. Никто толком не знал, каким телевидение должно стать, и каждый кроил его по своему вкусу. Быть может, поэтому телевидение так долго и не может найти своего подлинного языка?
Аржанов же застал самый последний период этого ренессанса. Время, которое уже выпало на его долю, было размеренным и четким. Какие там плотники?! Все передачи писались на видеопленку, и любой промах, даже безобидный чих, — легко убирался путем разных монтажей, вырезаний, стираний. Нет, это не значило, что передачи на заре телевидения были лучше тех, которые приходилось готовить ему самому. Совсем нет. С каждым годом телевидение переставало быть любительским. Его сменял суровый выверенный профессионализм, но с его приходом телевидение неожиданно потеряло свежесть. Куда-то ушли и интерес, и живость, и аромат ежесекундности происходящего.
Только спустя много лет телевидение снова вернулось к «прямому» эфиру. И это было замечено сразу, пресса с восторгом заговорила о новом дыхании.
Аржанов был сторонником эволюции и лучшим администратором считал время. Он был твердо убежден, что люди сомнительных достоинств, прибитые к настоящему творческому делу некой приливной волной, той же волной будут унесены, когда наступит отлив. Но наступали отливы, которые именовались «конкурсами» (или скромно и незначительно — «пересмотром штатного расписания», или того проще и короче — «сокращением»), и уносили они не только тех, кто обладал сомнительными достоинствами, но и людей несомненных творческих качеств. Видимо, отливы, которые подтверждали основные принципы эволюции, были настолько сильными, что слабым не хватало сил с ними бороться.
— Ну как?
— Хорошо.
— Что хорошо?
— Уволили, потому как это улучшение. Но при этом обязательное сокращение, одновременно — и умножение с постоянным накоплением при общем уплотнении, потому что улучшение ведет к вырастанию, и размножение при минимуме преодоления и урезания, с учетом соотношения, к новому возрастанию.
— Что за бред?
— Не бред. Примерно так мне объяснили, что со мною произошло.
— Что же теперь станешь делать?
— Надо подумать.
— Теперь-то что думать?
— Вот теперь-то и надо думать. Все только начинается.
— Что начинается?
— Жизнь.
Аржанов и сейчас помнил этот разговор, как будто бы был он только вчера, хотя Виктор Румянцев давно уже не работал на телевидении. Одни говорили, что он уехал из Москвы, другие видели его на Мосфильме. Вторым режиссером. Так или иначе, но, начиная жизнь, его товарищ не пожелал сохранять старые связи. А в тот жаркий осенний день Аржанов посоветовал ему обязательно переговорить в кадрах, наивно полагая, что должны же люди понимать друг друга.
— Работу нашли?
— Нет.
— Надо искать.
— Конкурс проходил с нарушениями.
— Конкурс?! Да что вы! Все правильно.
— Так ведь никто не смотрел работ, списки не были вывешены, не было публикаций и объявлений о конкурсе, не было даже ни одного заявления!
— Послушайте, Румянцев, вы же не прошли конкурс, при чем же тут заявления?
— Это же главное в творческом конкурсе! С кем же я тогда соревновался?
— На ваше место идет очень хороший режиссер.
— Так ведь заявление этот хороший режиссер подал после конкурса и в другой отдел. Выходит, меня просто сократили под видом творческого конкурса. А если сократили, то и основания должны быть другими, и называется это иначе.
— При чем тут названия? Как бы ни называть, но конкурс вы не прошли.