Прошла неделя, и в редакцию стали приходить письма-отклики.
Главный художник Москвы В. Д. Красильников, не зная о Коллегии, писал, что «архитектурно-планировочное управление полностью поддерживает мнение авторского коллектива передачи «Ненаглядная агитация» и «выражает благодарность Центральному телевидению за внимание к городским проблемам. Считаем, что затронутые в передаче вопросы подняты своевременно и в остром ракурсе».
В журнале «Журналист» была напечатана обзорная статья «Не подсвечивать — светить», в которой говорилось, что передача «Ненаглядная агитация», в серии передач «Прожектор перестройки», была эталонной.
«Активное вмешательство, а не легкое касание — вот к чему должны стремиться тележурналисты. Вместе с «Прожектором» мы убеждаемся: наглядная агитация в том виде, в каком она существует, — пустой звук, ибо громкие и абстрактные лозунги не находят да и не могут найти отклика в душах людей».
Но на все эти статьи и письма никто уже не обратил внимания...
Да и зачем, когда чье-то оскорбленное самолюбие получило удовлетворение, а срочно демонтированные стенды, отображенные в «ошибочной» передаче, лишний раз подтверждали, что перестройка набирает темп.
— Стоп! Стоп! — закричал режиссер.
Аржанов вздрогнул.
— Что за разговоры? Я же просил полную тишину! Все на начало! Повторяю еще раз: в студии полная тишина, пройдет электронный ракорд — и сразу шапка передачи. После шапки выхожу на студию. И только после того, как оператор даст отмашку, можете говорить. Тишина в студии! Соня, у тебя все готово?
— Да, можно начинать.
— Внимание в студии! Тишина! Пошел счет!
Аржанов позвонил, когда Наташа уже убирала бумаги и стол.
— Никто не искал? — спросил он.
— Я же говорила тебе, что ты никому не нужен, а ты все не веришь.
— А раз так, я домой поехал!
— Вот это правильно. Поезжай. Успеешь к своему футболу.
— Да сегодня никто не играет...
— Тогда просто домой поедешь вовремя. Все успели сделать?
— Нормально. Как всегда.
— Тогда до завтра? — спросила Наташа и положила трубку. И тут же телефон зазвонил снова.
— Ну что еще?! — думая, что снова звонит Аржанов, с раздражением спросила она.
— Как отдыхала?
— Хорошо, — после небольшой паузы ответила она, узнав Вадима.
— Что такая скучная?
— Да так.
— Встретимся сегодня?
— Сегодня не могу.
— Почему?
До отпуска она каждый день ждала этого звонка к концу дня, а сейчас даже его голос вызывал глухое раздражение.
— Не хочу.
— Даже так? — удивился Вадим. — Да-а‑а, — протянул он. — С пользой отдохнула...
— Тебе-то какое дело?
— Смотри?.. Грубит... Не станешь жалеть?
— Пугаешь?
— Не пугаю, просто знаю, встречи на море — скоротечны, как летний дождик.
— По себе судишь?
— Да хоть по себе, — беспечно ответил он. — Не хочешь, не надо. А тебе пора бы знать, морские романы продолжения не имеют. Так сказать, в конце первой части не прочтешь: продолжение следует...
— По себе судишь?
— Ну-у-у! Повторяешься...
— Продолжения не будет в нашем романе, — зло сказала она.
— Да у нас и романа-то не было. Впрочем, как знаешь. Поставим точку?
— Я уже ее поставила.
— Жалеть не станешь?
— Теперь ты повторяешься.
— Тогда как в шахматах: повторение ходов — ничья, — и он положил трубку.
Она долго держала трубку в руке, не опуская ее на рычаг, слушая частые пискливые гудки, а глаза сами, помимо ее воли, читали смешное и нелепое: «в ряде видов спорта считается по-прежнему немалой смелостью ввести в состав команды молодого атлета».
На что она надеялась?
На газету, застилавшую письменный стол, упала слеза. Несколько букв сквозь слезу из петита обратились в цицеро, вспыхнув, как под увеличительным стеклом.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Гроза еще долго озаряла до неправдоподобия ярким жестяным светом темную землю и лиловые тучи, пока не покатилась дальше, теперь уже только ухая глухим, сердитым громом — то совсем рядом, то где-то там, у самого края земли.
А дождь, проводив грозу, сплошной стеной закрыл противоположный берег реки Шящупе.
Потапенко, проводив разведчиков, не уходил с НП всю ночь. Он только попросил старшину натянуть над траншеей брезент, придавив его по краям пустыми патронными ящиками. Внимательно следя за противоположным берегом, Потапенко нет-нет да спрашивал старшину:
— Тихо?
— Так сами же бачите, что тихо, — отвечал всякий раз старшина.
— Доложить седьмому, что прошли? — спрашивал Потапенко.
— Семь раз отмерь... — ответил старшина.