Он часто сталкивался с пренебрежительным отношением к авторам, к чужим мнениям и поражался, как раболепно соглашались с мнением тех, кому было дано оценивать его работу и работу его товарищей. Он все хотел куда-то уйти, а куда — и сам не знал. Он мечтал об этом, как чеховские сестры о Москве. Бывали случаи, когда что-то внутри срывалось с предохранителя, и тогда он совершал одну глупость за другой, а потом, спустя какое-то время, казнил себя, видя, что ничто не меняется, а он выглядит дурак дураком. Что-то происходило внутри него, какие-то невидимые глазу процессы формировали его характер. Жизнь для него только начиналась, хотя и прожил он одну треть ее. А прожитое? Да что там! Предисловие к судьбе...
А пока, выпросив накануне разрешение на отгул, Аржанов рано-рано собрался, с тем чтобы успеть на первую электричку, и, наскоро поглотав горячий чай с холодной вчерашней котлетой, зашагал на станцию.
Его тянуло к Горину.
...Вопрос Емельянова остался без ответа. Все были заняты делом. Каждый своим.
— Миша, связь на меня, — попросил Емельянов.
— Слушаюсь, командир.
— Рубин, я — второй. Как слышите?
— Второй, слышу вас.
— На борту пожар.
— Ваше решение? — спокойно спрашивала Земля.
— Снижаюсь до двух тысяч, экипаж покидает машину. Буду сажать.
— Второй, вас поняли. Прыгнет последний, сообщите местонахождение. За экипажем пошлем вертолет.
— Добро. С комфортом.
— Фирма веников не вяжет... — горько пошутил второй пилот, сидящий справа.
Огромный корабль с широко разнесенными стреловидными крыльями пошел на снижение.
Неполных двадцать лет было Емельянову, когда началась война. За год до войны закончил он военное училище. Первые бои дорого стоили: погиб Маслов, одного с ним выпуска, сгорел в воздухе Васильев, при бомбежке аэродрома погибли Саян и Леня Бубенцов. При доформировке пришел в полк Быстров. Они подружились — оба призывались из одной области. Земляки.
После фронта Емельянов продолжал летать, а Быстрова язва желудка подкосила. Язву он залечил, но из армии пришлось уйти.
Списался Быстров с Емельяновым и переехал к нему в город. Квартиру получил по соседству, сразу, без очереди, как фронтовик, Герой Советского Союза, да еще и демобилизовался по приказу 100. Работать стал на аэродроме. Это его голос слышал Емельянов, разговаривая с Землей. Летчики шутили: «Быстров, ты человек будущего. У тебя железные нервы». Он отшучивался: «Мужики, как же вы так?! Еще Лев Толстой говорил, что, если все люди будут с железными нервами, наступит бычий мир».
Слыша чуть ироничный голос Емельянова, Быстров впервые за последние пять лет почувствовал острую боль под ложечкой. Кто-кто, а он хорошо знал, что такое пожар в воздухе...
— Всем! Я — Рубин. Завожу «Второго» на вынужденную. Пожарной службе, медицине — три тройки. Освободить взлетно-посадочные полосы. «93‑й», я — Рубин! В зону не входить. Идите на запасной. «Пятерке», я — Рубин, заканчивайте работу в зоне. Вертолетчики, готовность один. — Резкая боль заставила Быстрова согнуться...
— Игорь Константинович, мне тоже прыгать? — нарушая правила, спросил по переговорному устройству ведущий инженер.
— Генрих Вениаминович, вам в первую очередь.
— А нельзя ли мне, Игорь Константинович, остаться? Мне было бы так удобней. Прыгать, знаете, как-то нежелательно.
— Нельзя, Генрих Вениаминович, — усмехнулся Емельянов. И уже строго добавил: — Миша, помогите Генриху Вениаминовичу надеть парашют.
— Слушаюсь, командир.
Помогая Генриху Вениаминовичу, Миша ворчал:
— Что же это вы, Генрих Вениаминович? Ему сейчас разве до нас? Поправьте лямку на плече. Завернулась.
— Я же не старик, Миша. Я, знаете, скажу вам по секрету, прыгал в последний раз лет двадцать пять тому назад. Студентом МАИ.
— Да вы не волнуйтесь, все будет хорошо. Вот мы с Лавровым решили прыгнуть с эффектом.
— Как это с эффектом?