Я отложил вилку. Звук был громким в натянутой тишине.
– У каждого свой вкус в романтике, – сказал я, глядя прямо на Бобби Рэя. – Сара-Джейн, например, ценит в романтике... предсказуемость. И надежность. То, что нельзя купить или устроить одним спонтанным побегом.
Она посмотрела на меня, и в ее глазах читалась паника, смешанная с неким странным одобрением.
– Ну, я не знаю, – Бобби Рэй усмехнулся. – Иногда именно спонтанность и делает жизнь интересной. Не все же по контрактам жить.
Он не знал, как близок к истине. Но его удар попал в цель.
– Контракты, – сказал я медленно, – обеспечивают ясность. Все знают свои права и обязанности. Никаких... неожиданных разочарований.
– Скучновато, не находишь? – Бобби Рэй откинулся на спинку стула.
– Это зависит от того, что считать скукой, – моя рука сама собой легла на спинку стула Сары-Джейн. Она вздрогнула от прикосновения. – Меня, например, стабильность несказанно возбуждает.
В глазах Бобби Рэя мелькнуло раздражение. Он проигрывал, и он это понимал. Его тяжелая артиллерия в виде общих воспоминаний разбивалась о мою холодную, неопровержимую логику.
Вскоре после этого он извинился, сказав, что ему пора. Его уход был ощутимой победой.
Но когда дверь закрылась, Сара-Джейн резко повернулась ко мне.
– Что это было? – прошипела она.
– Что? – я поднял бровь.
– Это... это представление! «Стабильность возбуждает»? Серьезно?
– Я просто защищал наш образ, – сказал я, но в моем голосе звучала фальшь, и я это знал.
– Не ври мне! Ты вел себя как... как ревнивый муж!
Ее слова повисли в воздухе. Ревнивый муж. Они прозвучали как обвинение и., как признание.
Мы смотрели друг на друга, тяжело дыша. Грань, которую мы так старательно охраняли, была перейдена. И не в танце, не в случайном прикосновении, а здесь, в этой глупой, примитивной борьбе за территорию.
– А что, – сказал я тихо, подходя ближе, – если я и вел себя как ревнивый муж? Разве не этого от нас ждут? Правдоподобности?
– Это было не для них, – она выдохнула, ее глаза были огромными. – Это было для тебя.
Я не смог это отрицать. Потому что это была правда.
– Может быть, – признал я. И это было самым опасным, что я сказал за весь вечер.
Она покачала головой, и в ее взгляде читался страх. Не передо мной. Перед тем, что происходило между нами.
– Это плохая идея, Алекс.
– Почему? – я был так близко, что чувствовал ее дыхание. – Потому что это не в контракте?
– Потому что это закончится. Все это закончится. Ты уедешь в Лондон. Я останусь здесь или поеду в Остин. И все. Мы вернемся к своим жизням.
– А кто сказал, что они должны быть прежними? – спросил я, и сам удивился своим словам.
Она посмотрела на меня, и в ее глазах я увидел ту же борьбу, что бушевала во мне. Страх и желание. Разум и нечто древнее, иррациональное.
– Я не знаю, кто ты, – прошептала она. – Тот человек, который чинит генераторы и танцует кантри... или тот, что разоряет компании и не верит в чувства.
– Может, я и тот, и другой, – сказал я. – Может, ты просто никогда не давала мне шанса это показать.
Она не ответила. Просто стояла, глядя на меня. А потом медленно, как будто против своей воли, подняла руку и коснулась моей щеки. Ее пальцы были горячими.
Это было окончательно. Одно прикосновение, и все мои барьеры, все мои рациональные доводы рухнули.
Я наклонился и поцеловал ее.
Это был не поцелуй по контракту. Не поцелуй для чужих глаз. Это была битва и капитуляция одновременно. Гнев, накопившийся за годы, и желание, которое тлело все эти недели. Ее губы были мягкими и уверенными, они отвечали мне с той же яростью.
Когда мы наконец оторвались друг от друга, дыхание сбилось. Комната плыла.
– Нарушение пункта 4б, – выдохнула она, но в ее голосе не было упрека.
– Добавь его в список моих нарушений, – я прижал лоб к ее лбу. – Я заплачу любой штраф.
Она снова поцеловала меня. И в этот момент я понял, что самая опасная сделка в моей жизни только что перешла в стадию, не предусмотренную ни одним контрактом.