– Что вы почувствовали, когда сделали ей предложение?
И тут я соврал. Впервые за весь день. Потому что правды у меня не было.
– Облегчение, – сказал я. – Как будто наконец-то поставил подпись под самым важным контрактом в жизни.
Офицер Миллер снова что-то записал. Потом встал.
– Благодарю вас. На этом все.
Он собрал свои вещи и направился к выходу. Мы с Сарой-Джейн стояли рядом, не дыша, провожая его взглядом. Он сел в машину и уехал, не сказав ни слова.
Когда машина скрылась из виду, наступила оглушительная тишина. Мы стояли на веранде, и напряжение последних трех дней, часов, минут, наконец, схлынуло, оставив после себя леденящую пустоту.
Она первая повернулась ко мне. Ее лицо было искажено болью.
– Я все испортила, – прошептала она.
– Что? Что ты сказала?
– Я сказала ему правду. Что мы ссорились. Что ты ничего мне не дарил. Что ты был жестоким.
Я смотрел на нее, и что-то во мне перевернулось. В страхе, в отчаянии, она выбрала правду. Нашу неуклюжую, неидеальную, но настоящую правду.
Я шагнул к ней и взял ее лицо в свои руки.
– Ты была идеальна, – сказал я, и голос мой дрогнул. – Потому что ты была настоящей. И это все, что имеет значение.
И в тот момент, стоя на старой, потрескавшейся веранде ее родного дома, под палящим техасским солнцем, я понял, что все это – проверки, контракты, визы – не имело никакого значения. Имело значение только ее лицо в моих руках. И та непереносимая, всепоглощающая боль при мысли, что я могу это потерять.
Решение пришло мгновенно. Окончательное и бесповоротное.
– Я люблю тебя, – сказал я. Тихо, но так, чтобы каждый слог прозвучал как клятва. – Я, вероятно, любил тебя все эти годы, просто был слишком слеп и глуп, чтобы это понять. Я люблю твое упрямство, твой гнев, твою доброту. Я люблю тебя, Сара-Джейн Колтер. И мне плевать, что скажет какая-то иммиграционная служба. Я не уеду. Я буду бороться. Я буду ждать. Столько, сколько потребуется.
Она смотрела на меня, и по ее лицу текли слезы. Но она улыбалась. Та самая, настоящая, ослепительная улыбка, которую я видел лишь несколько раз.
– Ты идиот, – выдохнула она сквозь слезы. – Самый наглый, высокомерный и прекрасный идиот на свете.
– Твоя половина, – я притянул ее к себе и поцеловал.
И в этом поцелуе было все: и горечь прошлого, и страх будущего, и оглушительная, всепобеждающая радость настоящего.
Мы не знали, что решит офицер. Мы не знали, что будет завтра. Но мы знали, что стоим здесь, вместе. И это было единственной правдой, которая имела значение.
Наша история только начиналась.
Глава 10.
САРА-ДЖЕЙН
Ожидание было пыткой. После отъезда офицера Миллера время застыло. Мы пытались вести себя как обычно – помогали маме по дому, разговаривали с отцом о погоде, но наши взгляды постоянно цеплялись друг за друга, полные немого вопроса: «Что теперь?»
Прошла неделя. Ни звонка, ни письма. Напряжение достигло такого накала, что я почти срывалась на Алексе по любому поводу. А он... он стал другим. Терпеливым. Внимательным. Он не уезжал, как планировал изначально. Он отменил все встречи в Лондоне, объяснив своему советнику, что находится в «непредвиденном личном кризисе».
– Ты не должен был всего этого отменять, – сказала я ему однажды вечером, когда мы снова сидели на веранде. – Твой бизнес...
– Мой бизнес подождет, – перебил он. – А вот это... – его взгляд скользнул по моему лицу, – это не может ждать.
Он был прав. Каждый день, проведенный вместе в этом подвешенном состоянии, сближал нас все больше. Мы уже не играли. Мы учились быть вместе по-настоящему. Со всеми нашими косяками и несовершенствами.
Он пытался научиться готовить на гриле под присмотром отца и чуть не спалил себе брови. Я пыталась объяснить ему тонкости кантри-музыки, а он в ответ читал мне Шекспира своим бархатным баритоном, от которого мурашки бежали по коже.
Это было странно и прекрасно. Мы были двумя взрослыми, успешными людьми, которые заново открывали для себя, что такое влюбленность, в самых нелепых и трогательных ее проявлениях.