Она спала, завернувшись в одеяло, как в кокон. На тумбочке лежала ее помада и скрученный в узел ремень от джинсов. Хаос. Персонализированный, пахнущий ее духами хаос.
Я поднялся с раскладушки, чувствуя каждый позвонок. Спартанские условия. Не хуже, чем в Итоне.
Спустившись на кухню, я застал Билла за поеданием яичницы с беконом. Запах был настолько плотным и жирным, что висел в воздухе почти осязаемо.
– А, банкир проснулся! – крикнул он мне. – Кофе в синей банке. Джин уже на улице, кур доит.
Я решил не уточнять, что кур не доят. Просто кивнул и подошел к кофемашине. Это был антикварный аппарат, который, казалось, работал на паровом двигателе.
– Нужна помощь? – раздался за моей спиной голос Сары-Джейн. Она стояла на лестнице, потягиваясь, и солнечный свет играл в ее растрепанных волосах. Выглядела она отдохнувшей и довольной. Чертовка.
– Я справлюсь, – буркнул я, нажимая на случайную кнопку. Аппарат фыркнул, выплюнул струйку темной жидкости и испустил дым.
– Дай угадаю, – она подошла ко мне, отодвинула мою руку и ловкими движениями начала щелкать рычажками. – В твоем лондонском лофте стоит кофемашина, которая делает капучино с твоим портретом на пенке.
– С монограммой, – поправил я. – И она не дымит, как паровоз XIX века.
Кофе потек ровной струей. Она налила две кружки и протянула одну мне. Наши пальцы ненадолго соприкоснулись. Горячо.
– Пережил ночь? – спросила она, пригубив кофе. Ее глаза смеялись надо мной.
– Твой отец храпит с той же мощностью, с какой управляет своим пикапом. Через стенку это напоминает загрузку угля в топку.
Она рассмеялась. Искренне. Мне почему-то захотелось снова услышать этот звук.
– Привыкнешь. А сегодня у тебя настоящий тест на прочность, дорогой.
Меня насторожил ее тон. Сладкий, как местный чай, и ядовитый, как гремучая змея.
– Что за тест?
– У нас семейная традиция. Раз в месяц мы топим баню.
Я замер с кружкой на полпути ко рту. Баня. Общественная. С ее отцом. И, не дай бог, с соседями.
– Баня? – переспросил я, надеясь, что ослышался.
– Ну да! Деревянная, на дровах, у речки. Парилка, прорубь... Мужики идут первыми. Отлично для мужского общения, – ее глаза блестели чистейшим, неподдельным злорадством. – Папа уже тебя ждет.
---
САРА-ДЖЕЙН
Я наблюдала, как он бледнеет. Это было прекрасно. Дорогой, ценой в семь процентов от «Феникса», момент. Он, Александр Стерлинг, человек, заключавший сделки в джакузи с видом на Темзу, теперь должен был сидеть голышом в парилке с моим отцом и его друзьями.
– Я.. не думаю, что это хорошая идея, – сказал он, и его голос на мгновение сдал позиции, став почти человеческим.
– Иммиграционная служба обожает семейные традиции, – назидательно произнесла я. – Это создает ощущение настоящей, глубокой интеграции в семью. Гораздо убедительнее, чем дурацкие фотографии с чайками.
Он посмотрел на меня. Взгляд был таким же острым, как в тот день, когда я объявила об уходе. Но сейчас в нем была еще и тень паники. Мне стало вдруг... жаль его? Нет. Скорее, я почувствовала приступ садистского любопытства.
– Ладно, – он поставил кружку с такой силой, что кофе расплескался. – Где эта... баня?
Час спустя я с мамой пила лимонад на веранде и наблюдала, как три фигуры в полотенцах бредут к маленькому бревенчатому домику у реки. Алекс шел сзади, его осанка выдавала желание провалиться сквозь землю. Отец и дядя Джек шли впереди, громко обсуждая что-то про сено.
– Интересный у тебя молодой человек, – заметила мама, прищурившись. – Спину держит, будто у него позвоночник из титана. Даже в полотенце.
– Он... перфекционист, – выдохнула я.
– А глаза умные. Хитрые. Но не подлые, – она отхлебнула лимонада. – Боюсь, ему сейчас несладко придется. Твой отец и Джек сегодня с утра уже успели бутылочку виски на двоих прикончить.
Господи. Пьяные техасские ковбои и трезвый британский аристократ в парилке. Это был рецепт катастрофы. Или комедии. Или того и другого одновременно.
Минут через сорок из бани донесся приглушенный возглас. Это был голос Алекса. Не тот холодный, отстраненный тон, к которому я привыкла, а полный настоящего, неподдельного шока.