Рука, которую он держал, сделала рывок, пытаясь освободиться.
Ну, это маловероятно. Он дернул ее ей над головой, прежде чем схватить другую, уже сжатую в кулак и готовящуюся размахнуться. Он вынудил ее присоединиться к первой. Ей совсем не понравилась эта покорная поза, и она начала взбрыкивать своими бедрами в его хватке, изгибаясь телом и метко наведенными коленями нанося синяки. Но ему приходилось переживать и нечто похуже, поэтому он не обращал внимание на ее попытку сбежать в то время, как охватил оба ее хрупких запястья одной своей рукой, а другой, свободной, принялся вокруг них наматывать поводок, связывая ее.
Удерживая ее связанные руки над головой, он использовал другую, чтобы раскрыть ее плащ, обнажив ее полуобнаженный живот.
Он пощекотал пальцами ее кожу, сдерживая желание улыбнуться от успеха, когда она ахнула. Несмотря на ее попытки навредить ему, она, похоже, не могла устоять перед его прикосновениями. А он играл на этой слабости — и получал от этого огромное удовольствие.
— Что ты творишь? — спросила она, мрачно надув губки, наверное, из-за того, что он сорвал ее попытку прирезать его.
— Я же не могу оставить безнаказанной твою попытку выпустить мне кишки, не так ли?
Она собралась с силами, все ее тело напряглось, а губы сжались, скорее всего, ожидая наказания, но вместо того, чтоб причинить боль, у него было более лучшее решение относительно ее посягательств.
Его губы смяли ее в ненасытном поцелуе, занявшись тем, чего он так жаждал с тех пор, как наблюдал, как она надевала тот мучительно провоцирующий наряд.
В то время как его рот прижимался к ее губам — покусывая и уговаривая ее открыть уста, — его рука обвила ее талию. Жар ее кожи почти опалил его. Он поддался вперед, придавив ее, пересекающиеся кожаные ремни на его груди не мешали ему чувствовать соприкосновения своей кожи с ее. Он потерся о шелковую ткань ее верхушки, которая облегала ее груди, и от трения его движений ее соски превратились в напряженные точки, которые тыкали в него.
Ее спина выгнулась, без слов выражая ее желание. Он поднял свободную руку и, обхватив одну из ее тяжелый грудей, своим большим пальцем коснулся напряженного кончика, вызвав у нее вскрик.
— Прекрати, — выдохнула она ему в рот.
— Почему? — рассеянно спросил он, слишком заведенный ощущением ее тяжелой груди, лежащей в его ладони, чтобы дать ей возможность еще раз подумать. Поддавшись искушению, он наклонил голову и втянул кончик в рот, вместе с тканью и всем прочим.
Она громко застонала от удовольствия, прежде чем вывернуться и пробормотать.
— Нет, нет. Это неправильно.
— Как по мне, так все правильно, — поддразнил он, пощупывая кончик губами, прихватывая пирсинг, чтобы потянуть за него и покрутить, заставляя ее задыхаться и ахать.
— Нас кто угодно может увидеть. — От ее ответа он понял, что она все еще прекрасно отдает себе отчет в том, что они находятся в публичном, пусть и скрытом, месте.
— Ну, тогда я их просто убью. — И он был абсолютно серьезен. Судя по всему, он обнаружил нечто, стоящее ублажать и защищать.
Но, возможно, он мог бы воспользоваться ее просьбой, чтобы добиться от нее согласие ему уступить — или, по крайней мере, пообещать временное перемирие.
— Я остановлюсь, но лишь в том случае, если ты поклянешься, что усвоила урок. Ну так что, усвоила? Оставишь попытки меня убить?
— Зониянки никогда не сдаются, — ответила она, как и следовало ожидать, и будь он проклят, если в ее глазах явно не читался такой вызов, словно побуждая его дерзнуть продолжать начатое.
— Порой бывают случаи, когда стоит отступить и признать силу превосходящего тебя противника, — поддразнил он.
— Ты себя слишком переоцениваешь. Да никогда в жизни я не склонюсь перед тобой.
«Нет, не склонишься, зато вопить будешь».
Его подзадоривала самка, которая даже не дотягивала до его подбородка, и сейчас самое время ей продемонстрировать, что подчинение чьей-либо власти может иметь свои преимущества. Его пальцы пробирались под ткань, прикрывающую ее расщелину, и погладили ее. Оставаясь в достаточно трезвом уме, она отталкивала его, плавно потираясь о него своим телом, прикусив зубами его губу. Однако он знал, что она способна на гораздо большее. Она сопротивлялась, ломая комедию, так как ее гордость не позволяла ей сдаться без хотя бы символического сопротивления. Ей-богу, она понравилась ему еще сильнее, черт бы ее побрал.