Владе последние слова Колота пришлись по душе. Но на всякий случай взяла Радогора за руку и беззлобно проворчала.
-Глаза закрыть не успеешь, как ты…
-Ладушка, люди просят. – Остановил он ее. – Помочь надо.
-Кому? Людям или вилам? – Спросила она, косясь на Колота сердитым глазом.
Радогор пожал плечами.
-Похоже, что тем и другим.
-С тобой пойду. – Решительно заявила она, независимо вскинула голову и покосилась на беднягу Колота, заживо поедая его взглядом. – Когда выходить прикажешь, сударь старшина?
Голос источал такой злой яд, что старшина невольно поежился.
-Я сам приду за вами, Ваши милости. – Заторопился старшина. Перевел дыхание и облегченно вздохнул. – Не гневайся на меня, княжна Владислава. Деваться мне больше не куда. А вас сам Род мне послал.
Влада смотрела мимо него. Взгляд ее приметил несколько дерзких, лукавых глаз, которые неотступно следили за Радогором и она потащила его за собой на поверх, успев распорядиться.
-Обед нам, сударь, неси. - И прошипела Радогору. – Отвернись, не смотри Радогор на них. Глаза бесстыжие! Отвернуться не успеешь, как сурочат. А у меня весь нос в веснушках. И нос был бы, как нос, а то название одно, а не нос.
Радогор тихо засмеялся.
-Кто же меня урочить будет, когда ни кто и не знает?
-Тебя и знать не надо. Увидишь, и сразу сурочить захочется. – Отрезала она. – И сам не узнаешь, как сурочат. И не спорь! Я лучше знаю. А теперь еще и к вилам собрался.
Сняла замок и толкнула рукой двери.
-Вон, даже у старшины глаза разгорелись, как у молодого, как заговорил о них. – И бросила на него сердитый взгляд. – Зря я согласилась! Пока вертела головой, он тебя на кривой и объехал. А кто они, эти вилы? Слыхом не слыхивала. Про мавок знаю, про русалок слышала. А вилы?
Радогор подхватил ее под локти, перенес через порог, и прикрыл двери.
-Где как, Лада. Где те же мавки, только зовутся иначе. А где женки непутевые, которых на грехе изловили. Или на черной волшбе. А какая, может быть, и сама в воду кинулась, чтобы грех избыть. Душа же грешная в вирий попасть не может и они у людей милости выпрашивают. Еще же говорят, что мавка в озере и пруду пристанище для себя находит, а вила в реке… И без хвоста.
Глаза у Влады потемнели.
-Жалко мне их, Радо.
Из глаз скатилась слеза.
-Мне тоже вилой бы быть пришлось. В грехе к тебе припала. Телом тебя приманила. Если бы не Ратимир с дядькой Даном. И как они догадались объявить нас мужем и женой?
-Ну, что ты, Ладушка! – Растерялся Радогор от ее слов. -Какой же это грех, когда люди нас соединили, а Макошь нити переплела? И разве мы чужое с тобой брали?
-Правда? – Прижалась к его груди и заглянула в лицо. – Хотя, почему я спрашиваю? Мать – ольха прежде их нас соединила. И видела, что нет в нас греха. И пусть хоть в мавки обращают, хоть в вилы. Не боюсь.
Помолчала, успокаиваясь на его груди. И пожаловалась.
-Тоскливо мне здесь, Радо. Тесно. Куда не ткнись, всюду одни стены. Вот поговорим с этими несчастными вилами и сразу поедем. Не хочу больше здесь жить. И еще тын… Словно в порубе оказалась.
Радогор возражать не стал.
-Так и сделаем, Лада.
В двери боязливо поскреблись ногтем, не постучались. И Влада, морщась от досады, приоткрыла двери.
-Обед Вашим миолостям. – Извиняюще кланясь, сказал хозяи. И пропустил вперед двух женщин с блюдами. – Сударь старшина наказал, чтобы ни в чем недостатка не ведали. А я ему говорю, что и так даю все, что не попросят. А он мне кулак в рожу! А кулак у него, сами видели, сроду не баливал. И за серебро, что у вас возьму грозился к вилам бросить. У тебя, говорит, варначья душа, народищу и так не впроворот будет, чтобы на славного витязя и княжну Владиславу поглядеть.
А вечером, едва сумерки на землю спустились, на пороге появился старшина. Встал, не переступив за двери.
-В комнату не войду, грязи натащу вам.
И пожаловался.
-Дождь весь ум уже выполоскал. И униматься не думает. Самая лешачья ночь, господа мои, будет.
-А лешего ты с какой стороны к ночи приплел, сударь старшина? – Вскинула голову Влада, которая натягивала теплые, от очага, сапоги. – Леший худого людям не делает. Он лес любит.
-А с такой, что закружит в такую ночь, заведет в самую глушь, бросит и выбирайся, как знаешь.
-Вот и не правда! – Возмутилась княжна, забрасывая на плечи перевязь с мечом. – Ни кого он не кружит. Только он уже старый и хворый. И кикимору – берегиню на руках носит.
Княжна фыркнула и, не скрывая досады, очень не любезно покосилась на Колота.
-Только кикимору и таскать ему на руках. – Колот, целиком занятый предстоящей встречей с вилами, даже не заметил, что в груди княжны клокочет обида за берегиню. – Кому еще в голову придет такое?