Тед поднимает взгляд на меня. Его глаза. По ним я буду скучать больше всего. Может, Боб унаследует их. Но пройдут годы, прежде чем я узнаю об этом.
— Это мальчик, — говорю я, стараясь смягчить удар улыбкой. Тед прикусывает нижнюю губу, его глаза слезятся. Од делает прерывистый вдох и целует меня. Его губы. По ним я тоже буду скучать.
— Эй, пообещай мне, что ты будешь сражаться за него, — говорит он. — Пообещай, что не сдашься. И если его заберут, ты расскажешь мне об этом.
— Обещаю, — лгу я и обнимаю его в самый последний раз.
Выдержка из «Одержимой: История Мэри Б. Эддисон»
Автор: Джуд Митчелл (стр. 223)
Если говорить о Мэри как о ребенке, Даун Купер однажды сказала: «Многие думают, что я назвала ее Мэри в честь матери Иисуса, но это не так. Я назвала ее Мэри Бет, подобно Марии из Вифании23. Мария сидела у ног Иисуса и слушала каждое его слово, вместо того, чтобы помогать своей сестре готовить ужин. Она знала, что нет ничего важнее Господа!
А еще Иисус воскресил ее брата.
Но, на самом деле, я назвала ее Мэри Бет в честь своей матери, Мириам. Это значит «желанный ребенок».»
Мое колено и лодыжка почти пришли в норму. Теперь я могу ходить в туалет без костылей. Вчера приходила медсестра и сказала, что у меня наблюдается существенное улучшение. А это означает, что ей не нужно больше приходить. Я совершенно не против. У меня есть большие поводы для беспокойства. По крайней мере, мне снова можно вставать с кровати.
Я сажусь на автобус до желтой ветки метро, прохожу пешком еще три квартала до ее дома, поднимаюсь вверх на сияющем лифте с большими зеркалами. Помню, как мы ездили на нем с мамой: она поправляла ленточки в моих косичках, а я подходила к зеркалу так близко, чтобы от моего дыхания из носа оно запотевало. Когда достигаю шестого этажа, раздается звонок. Стучусь в крайнюю дверь справа. Она даже не удивлена моему приходу. Просто впускает меня внутрь.
Это та же квартира, но теперь она кажется мне меньше и темнее. Все вокруг покрывает толстый слой пыли. В смысле, если хорошенько чихнуть, все это наполнит воздух, который здесь тоже спертый, затхлый. Такое ощущение, что окошко не открывали годами, если не дольше. Каждую достигаемую поверхность заполняют стопки газет и журналов. Переполненные пепельницы покоятся на подлокотниках. И рождественская ель — та самая, с белыми огоньками и красными с золотыми шариками — все еще здесь, в углу около окна. Она поставила ее туда, чтобы каждый мог увидеть, как прекрасна ее елка. Но теперь от нее осталась лишь голая палка, засохшие еловые иголки вокруг и заржавевшие украшения. Подарки лежат у ее подножья, завернутые в блестящую зеленую бумагу, выцветшую почти до желтого цвета.
Интересно, мой подарок все еще там?
Раньше все было по-другому. Прежде здесь было уютно и светло. Всегда пахло свежим бельем и корицей от яблочных пирогов, которые она любила печь.
— Хочешь ее увидеть? — спрашивает миссис Ричардсон, шмыгая носом. На ней домашние штаны, выпачканные отбеливателем, и помятая футболка. Никаких нарядных платьев.
Я киваю, и она открывает ближайшую слева дверь. Комната Алиссы.
Она точно такая, какой я ее запомнила. Розовые стены с желтыми слонами и жирафами, кроватка из темного дерева с розовыми простынями и пеленальный столик. Детские книжки. Игрушки. Над кроваткой висит фотография Алиссы, ей там не больше дня отроду. На комоде стоит еще одна фотография. Та, где она в красной кофточке, та фотография с обложки книги про нас.
— Почему вы оставили здесь все, как было?
Она смыкает свои руки в замок. Ее глаза слезятся, а лицо выглядит невероятно усталым. Она не в силах переступить порог этой комнаты.
— А ты хотела бы, чтобы люди забыли о тебе?
Полагаю, это имеет смысл. Я снова оглядываюсь на этот мемориал, комнату, застывшую в одном дне, и делаю глубокий вдох.
— Здесь все еще пахнет ей.
Миссис Ричардсон распадается на осколки. Ее верхняя губа дергается, и она бросается прочь. Следую за ней, прикрыв за собой комнату.
В гостиной не хватает воздуха, диван весь продавлен. Она на кухне. Я жду, слушая ее прерывистое дыхание, сопровождаемое рыданиями. Стаканы звенят, дверцы кухонных шкафчиков громко захлопываются. В ту ночь, когда она добралась до нашего дома, она плакала по-другому. Из нее вырвался самый протяженный вопль из всех, рот застыл в крике, который даже некоторых полицейских пробил на слезы. Я никогда не забуду этот крик.
Она возвращается с двумя стаканами холодного чая. Ее выглядит намного светлее моего. Я перевожу взгляд на коврик у двери. Его туфель там нет.