Мисс Риба стучится в мою дверь и заглядывает в комнату.
— Эммм... Мэри? К тебе мама пришла.
Я, прихрамывая, захожу в комнату для посетителей, будучи уверенной, что мисс Риба врет. Она бы ни за что не пришла, у нее бы просто не хватило смелости. Но вот она здесь. Моя мама, или кто она там, сидит в комнате в темно-лиловом церковном костюме. На этот раз без шляпки.
— Малышка! Как у тебя дела?
Эта с*ка совсем из ума выжила.
— Так, значит, ТЕПЕРЬ ты хочешь меня видеть?
— Конечно же, малютка! Ты же знаешь, я всегда буду твоей мамочкой.
— Ты мне не мать.
— А кто же еще! Я знаю, ты злишься, но мамочка не может постоянно брать на себя грехи за все твои ошибки. Не моя вина, что в тебе поселился дьявол. Я годами пыталась помочь тебе.
Она пытается прикоснуться к моим волосам, но я шлепаю ее по руке. Чувствую жжение в своей ладони, поэтому уверена, что ей тоже больно.
— «ТВОИ ошибки»? Как ты могла сказать им, что я убила Джуниора?
— Малышка, я не говорила!
— Я этого не делала. Ты знаешь об этом!
Она потирает место удара и фыркает.
— Знаешь, что, я устала от этой бессмыслицы. После всего того, что я ради тебя сделала, ты не можешь даже держать свой рот на замке. Как и свои ноги.
— Что ты ради меня сделала? Мама, я в тюрьме!
— О, ты дома, — говорит она, отмахиваясь от меня. Она смотрит на свой маникюр. Красный лак немного облупился, как краска на школьных стенах. — Ты больше не носишь оранжевый комбинезон и наручники. Ты легко отделалась, как я и говорила. А знаешь, что случилось бы со мной, будь я на твоем месте? Я бы провела там всю жизнь. И кто бы тогда о тебе заботился?
— Ты и сейчас обо мне не заботишься!
Она снова отмахивается от меня, будто я назойливая муха, будто сама эта мысль настолько же безумна, как и она.
— У тебя вся жизнь впереди. Пара лет для тебя ничего не значит. Я бы умерла в тюрьме. Ты знаешь, что это правда.
Это правда. Охранники бы не принесли ей ничего, кроме побоев и карцера, в котором она окончательно сошла бы с ума. Это в том случае, если другие женщины не добрались бы до нее быстрее. Те изрезали бы ей лицо или изнасиловали бы в душе за убийство ребенка. Она очутилась бы на смертном одре не больше, чем через пять лет.
— И в этих тюрьмах так опасно. Драки и распутство. И эти девушки, которые превращают других девушек в лесбиянок. О, Боже, дитя, я бы не смогла.
Она снова отмахивается от меня, но тут ее что-то озаряет, и она резко оборачивается.
— И что за бред ты рассказываешь им обо мне! О Рее. О том, как я пыталась воскресить Алиссу? Каким-то колдовством, что ли? Ты знаешь, я таким не занимаюсь. Зачем ты такое говоришь?
Молчу. Я устала отвечать на чужие вопросы. Кажется, в последнее время только этим и занимаюсь.
— Я просила, чтобы ты сходила за таблетками, — ее голос срывается. — Но не для Алиссы! Ты должна была принять их. Эти таблетки должны были тебя успокоить!
Она права. Она сказала мне сходить за своими таблетками. Она сказала мне принять их. Но я ее не послушалась.
— Так было лучше для всех, малышка. Все не так уж плохо, правда? Ты больше не в тюрьме. Я говорила, что они благосклонны к маленьким девочкам.
Я фыркаю. Благосклонны? Эта жизнь никогда не была благосклонна ко мне.
— Знаешь, я всегда молилась за тебя куда больше, чем за себя. Навещала тебя, как и обещала. А потом ты забеременела и все испортила! Зачем ты поступаешь так со мной, а?
Я скрещиваю руки на груди, прямо над Бобом, и смотрю на то, как она трещит по швам, как дешевое платье. Она начинает ходить кругами передо мной, размышляя о чем-то. Ее губы и руки дрожат. На пятом кругу она останавливается, щелкает своими пальцами, а на лице у нее появляется радостная улыбка.
— Я знаю! Я усыновлю твоего ребенка. Как на счет этого? Да, я выращу его, а ты заберешь его, как подрастешь.
Она яростно кивает головой, будто это лучшая идея в мире. И тогда я понимаю, что она вынашивала эту мысль уже очень давно. Она хотела забрать моего ребенка и начать все с начала. Мой разум тут же подкидывает мне еще одно слово для подготовки к ЕГЭ: «бесцеремонность».
— С какого... перепуга ты подумала, что я КОГДА-НИБУДЬ разрешу тебе приблизиться к МОЕМУ ребенку?
Мама выглядит совершенно ошеломленной. Она хватается за сердце и отступает от меня на пару шагов назад, будто еще одно лишнее слово может свести ее в могилу.
— Ну, я...
— Мама, ты должна рассказать правду.
— Правду?
Мама выпрямляется, вспоминая, кто здесь родитель, а кто — ребенок. Или кого она считает родителем, а кого — ребенком, потому что она слишком забывчива для того, чтобы быть первым.