Спустя четыре часа, она впустила в наш дом Рея, и после этого он никогда не покидал его. Она говорила, что он был солнечным лучиком, которого она ждала всю свою жизнь. Когда выяснилось, что Рей не верит в Бога, мы перестали ходить церковь. Мама всегда была лишь последователем, не лидером. Никаких больше походов в «Айхоп», никакой дополнительной порции сливок, никакой больше игры в «Я вижу», никаких близняшек Эддисон. Она откинула эту фамилию и начала представляться как просто «Купер». Будто бы не хотела больше иметь ничего общего со мной. Плюс ко всему, Рей обирал ее до нитки. У нас оставались деньги только на новый набор посуды, потому что мама предпочла бы умереть, чем опозориться перед всеми этими людьми в доме Божьем.
Я обязательно свожу свою малютку в «Айхоп». Если мне позволят.
Интервью с анонимным заключенным в исправительном учреждении «Бедфорд-Хиллс»
Этот ребенок был чертовым гением. И не в хорошем смысле этого слова. Она слишком умна. Охранники... Боже, они ненавидели эту девчонку. И не любили выпускать ее из клетки, потому что она всегда нарывалась на драки. Другие девочки постоянно цеплялись к ней. Как-то раз она провела целый месяц в лазарете со слопанными ребрами. Поэтому ее поместили в карцер. Наверно, она провела там несколько лет. Но, когда ее выпустили... Нельзя было сказать, что у нее на уме. Когда-нибудь видели людей, которые слишком много думают? Ага, ничего хорошего это за собой не влечет.
Мисс Штейн направила меня в больницу с запиской. Я уверена, что она должна была пойти со мной. Или, может, мисс Кармен, но мне не хотелось спрашивать об этом. Клиника находилась в районе Бед-Стай, за пределами Фултон-Стрит и Кингстон-авеню. В это место ходят все дети из групповых домов и все те, кто не может позволить себе страховку.
В регистратуре яблоку негде упасть. Даже подоконники заняты. Так что, я становлюсь возле двери, напротив шершавой зеленой стены, то и дело открывая дверь приходящим и уходящим людям на колясках и с костылями.
Здесь полно детей, которые неустанно плачут и, кашляя, наполняют здешний спертый воздух микробами. В углу, над кондиционером, телевизор вещает какое-то ток-шоу. У противоположенной стены сидит девушка примерно моего возраста с раздутым животом и спутанными волосами. Рядом с ней — женщина, которая могла бы сойти за ее более возрастного близнеца. Я не знаю, почему она выглядит такой раздраженной: из-за долгого ожидания или из-за того факта, что ее дочь совершила ту же ошибку, что, и она много лет назад.
Мама не любила водить меня к врачам. Однажды, у меня было жуткое отравление из-за протухшего тунца. Я умирала с голоду, а это было единственной едой в доме. Меня рвало без остановки, но мама все же отказывалась вести меня в больницу.
— Эти врачи — кучка мошенников. Вечно находят какие-то болезни, чтобы выкачивать из людей их честно заработанные деньги.
Но у мамы не было денег, которые можно было бы выкачивать. Все их забирал Рей. Кофейная банка над плитой всегда пустовала.
— Наверно, ему они нужнее, чем нам, малышка, — говорила она. Спазмы в моем животе опровергли бы это заявление.
Это было до того, как другие девушки Рея начали ломиться в наши двери. До того, как он перевез нас в Дитмас Парк, в большой дом, полученный в субаренду от друга. До того, как мы познакомились с мамой Алиссы. До того, как появилась Алисса. Без Рея наша жизнь сложилась бы по-другому. Но думать об этом сейчас — пустая трата времени.
— Какого хрена так долго, — стонет мама девочки. — Поверить не могу, что это гр*банное дерьмо твориться с нами. Я же говорила? Говорила, что этот ниггер — кобель? Нет же, ты все равно пошла и потр*хась с ним... уууууух. И где он теперь? Его здесь нет. Я говорила, что так и будет!
Девушка ничего не отвечает, просто смотрит на пол перед собой. К горлу подходит ком.
— Это так тупо, — бормочет мать.
Мы с девушкой встречаемся взглядами, и по моей коже проходит леденящая волна мурашек. Почему я чувствую, будто мы обе ведем какую-то немую беседу?
Минуты превращаются в час. Мои колени ноют, устав от излишнего напряжения. Мать той девушки теперь сидит за столом, выплескивая свою агрессию на медсестру, которой, кажется, наплевать. Девочка утирает слезы. Я ее не виню: я бы тоже не хотела, чтобы моя мама была здесь. Чтобы они обе оказались в одной комнате...
Дверь снова открывается и в помещение входит Тед. Я почти не узнаю его, так сильно он натянул на себя капюшон от толстовки. Он просматривает толпу, пока не замечает меня у стены.
Что он здесь делает? Ему нельзя быть тут! Они узнают!