Как я очутилась здесь? Почему не сказала правду с самого начала? Но если бы я призналась, мама попала бы в тюрьму. Она бы перестала пить свои таблетки и повесилась бы. Она уже пыталась. Как бы я смогла жить с этим?
Но как я могу жить здесь?
Мой глаз дергается. Может, мне стоит снова начать принимать свои таблетки. Нет уж. Ничего хорошего они мне не принесут. Теперь у меня есть Боб, я не могу пить таблетки, пока он сидит у меня в животике.
Джой размеренно направляется к обеденному столу с пустыми тарелками.
— Сегодня у нас курица и бобы.
Я киваю, выжимая свои носки. Это, в ее представлении, светская беседа. Она любит сначала выдать что-то бессмысленное, прежде чем перейти к тому, что действительно хотела сказать.
— О, кстати! Мама Новенькой умерла, — добавляет она с ухмылкой, скрываясь в столовой. Я глубоко вздыхаю и смотрю вверх на лестницу.
Черт.
Мои босые ноги касаются ступеней. Что мне ей сказать? Она, должно быть, опустошена, и простого сочувствия будет недостаточно. Оно не годится для человека, который потерял родителя. Мать. Может, мне не следует говорить вообще ничего? Может, мне оставить ее наедине со своими чувствами. Я отлично с этим справляюсь. Это не мое дело. Но Новенькая — единственный человек в доме, который мне верит. Если бы не она, я бы никогда не встретила мисс Кору. Боба՜ бы просто забрали у меня. Я у нее в долгу.
Специально громко топаю, чтобы она меня услышала. Я даю ей время приготовиться. Произойди подобное со мной, оно мне было бы нужно. Момент, чтобы привести себя в чувство. Притвориться, что все в порядке, хотя это не так, сделать последний вздох, прежде чем запереть свои эмоции в трубке, готовой взорваться в любой момент.
Дверь в нашу комнату раскрыта нараспашку. Новенькая сидит на стуле посреди комнаты и смотрит в окно. Неподвижная, как камень. Я останавливаюсь в дверном проеме, не имея ни малейшего представления о том, что сказать. Хочу, чтобы она увидела меня настоящую, искреннюю, какой была бы Бенсон, но слова застревают у меня в горле, как маленькая мышка в клеевой мышеловке. Я прочищаю горло и задаю самый элементарный вопрос.
— Ты в порядке?
Волнистые волосы Новенькой укрывают ее как одеяло. Я никогда раньше не замечала, что они такие длинные. Они доходят ей до поясницы, извиваясь спиралями и кудряшками, как маленькие змеи. Она смотрит на серое небо, капли дождя ласково сучат по стеклу. Ее левое колено трясется.
— Сара?
Она теребит в руках что-то, недоступное моему зрению. Я закрываю за собой дверь, но от нее держусь на расстоянии. На этот раз это не дело привычки, это инстинкты. В комнате царит странная атмосфера, почти противоестественная. Что-то не так.
— Сара?
Новенькая тяжело дышит, будто только что закончила бежать полумарафон. Затем она расправляет свои поникшие плечи и медленно встает. Очень медленно. Наконец, она поворачивается ко мне с широкой улыбкой на лице.
Улыбкой Сатаны.
— Я сделала это. Я наконец-то это сделала. Я убила ее!
Новенькая хихикала во время всего ужина. Тихо, лишь для себя. Кажется, я единственная, кто это заметил. Опьяненная счастьем, она жадно вгрызалась в свою еду, даже облизала вилку и попросила добавки. В моем же животе, наполненном страхом, места для ужина не нашлось.
После «экстренного» сеанса терапии, мисс Вероника попросила ее задержаться, чтобы они смогли поговорить наедине. Как только я вижу их вместе, несусь в нашу комнату. Я должна подготовиться к своей первой ночи с этой новой Новенькой. Может, она и не новая. Может, я никогда не знала ее, а она всегда была такой. Как я могла быть настолько глупой, чтобы подпустить кого-то к себе настолько близко?
Меняю местоположение своего денежного тайника и прячу все свои средства защиты в другие, более легкодоступные, места. Раньше они размещались с расчетом на Келли, теперь я должна перебазировать их для Новенькой. Это неправильно, этого недостаточно. Она может убить меня во сне, никто даже не узнает. Мне больше нельзя спать, потому что теперь понимаю, что испытала, войдя в комнату и обнаружив Новенькую на том стуле. То же самое я чувствую, когда остаюсь вдвоем с мамой. Это чувство опасности.
Новенькая открывает дверь, когда я переворачиваю матрас на место. Даже несмотря на нож, расположившийся на моих пижамных штанах, не чувствую себя в безопасности. Она осматривает меня, почти с ненавистью, и только после этого заходит в комнату. Ее взгляд снова возвращается ко мне.
— Что ты делаешь?
Ее голос такой невинный и детский. Это никак не вяжется с тем, что таится внутри нее. Непроглядная тьма. Она пропитывает каждый ее орган, течет по ее жилам, сочится из ее пор, заполняя эту комнату в попытках задушить нас.