Это волновало его теперь.
Далее он выпивал обязательную чашку кофе или каппучино, в зависимости от вчерашнего заказа Яковлевне - женщине, прислуживающей на первом административном этаже.
Яковлевна засветло проникала в комнаты персонала, и каждый ощущал ее приход еще во сне. Запахи напитков, и ее самой, осторожно перебирающей тапками по полу.
Мичлов и не поворачивался в это время, привык. И, заслышав приход, напротив, еще более зажмуривался, потому как вместе с Яковлевной приходило утро, и уходила нежность ночи.
Прижимаясь щекой к пухлой подушке, он догадывался, о времени ее прихода, в точности до минуты. А потом столпотворение, завируха...
На кухне пахнет пирожками, в коридорах - запахи одежды, в фойе - атмосфера шума. Как только выскользнешь из своей контаты сразу были слышны крики шефа - повара на своих подчиненных, и даже ругательства на счет вчерашнего недосмотра по хранению продуктов и все такое прочее.
В парадную дверь «Эльзы» с чемоданами валились новые посетители. Утром приходило несколько железнодорожных рейсов.
И, вот, до всего этого твоих оставалось полчаса. После шуршания тапок Яковлевны.
Ее же он часто встречал вторично, шагающую впереди себя, кивнувшую ему, когда выезжала из других комнат, спящих особенно лениво.
Мчал вслед ей в столовую, начиная ощущать голод.
А иногда удавалось чтобы получить стаканчик слабоалкогольного тоника, если праздник какой, конечно.
С этаким запахом ананаса, перехватить бутерброд с маслом сверху, а поверх нарезочки копченой спинки филе. А уж потом - долой! Вперед, за работу!
Официанты между собой перемигивались, приветствовали.
Бросали шутки в напутствие хорошего нынешнего денька. И, действительно, денек ерзал хорошо!
Мичлов в их среде, работников, был не так себе, не кое - что.
Он трудился равнозначно, он был один из легальных персонала, получал ставку.
Это вам не псина какая-то, как раньше.
Сейчас он различал старых рабочих и молокососов, прибывших на практику либо принятых вчера, или несколько пару дней назад.
Их мог различить всякий, и посторонний по неловким, неуверенным движениям, рыскающим повсюду глазам, сбитой улыбке.
А тот, кто с удивлением взглядывал на него, колясочника, особенно ясно проявлялись.
Им, новеньким невдомек, что тут делает человек в инвалидной коляске?
Ага. А ведь одну из первоочередных введений работникам гостиницы обязательно поясняли уважительное отношение к местному инвалиду - охраннику, колясочнику, и его возможным проверкам. И без всяких изумлений.
Служащие менялись не часто, но круто: одни вдруг исчезали, другие являлись.
Стиль работы Инессы. Она отбирала лучших.
Особых месяцев научения молодым, новым не требовалось, потому у них шансов тут же закрепиться было больше.
Роман - бильярдочник, которому в обязанности вменялось наблюдение за посетителями и обслуживанием клиентов в бильярдной комнате, а именно выносе в четверть заполненных чашек с окурками, наполнение полок мелком, проверкой целостности киев и прочее. Все делал на первых порах скованно, нерасторопно. Самому Мичлову приходилось задерживаться здесь, чтобы подсказать с какой стороны стоит скорее подойти, чтобы оставаться при работе. Каждый норовит вставить тебе кий в пах.
Роман поменял Севостьяна - шестидесяти с хвостиком лет служаку, проведшему в этом зале почти ровный десяток лет, оказавшемуся здесь по рекомендации родственников знакомых Инессы.
Севостьян и раньше поговоривал об увольнении, его ждали за границей, устроившиеся дети, чтобы тот взялся присматривать за внуками.
И Севостьян всякий раз, завидев Мичлова, говорил ему о своих скорых намерениях. Но главной причиной стала негодность его для работы в изматывающей усталости, развивающемся артрите и, следствием этого, заметное ковыляние по залу, и нелепое припадание на ногу, отчего видавшие виды мужчины невольно отскакивали от старика.
Госпожа Инесса с удовольствием удовлетворила просьбу старика.
- Сам ведь хотел! - подбадривал его Мичлов, и похлопывал по спине старика, у которого вдруг выступили слезы.
Это один из тех случаев, когда казалось, кто-то есть на счете не так счастливым, как ты.
- Какая - то гнида, чувствую, способствовала моему уходу, пусть ему, собаке, станет легче на этом свете, - говорил Севостьян, остро давя узкими дальнозоркими зрачками на Мичлова, стараясь тщательнее всмотреться в него, и останавливаясь в сборе своих вещей. Сколько лет!
- Ты как-будто и сам этого не хотел? – Удивлялся Мичлов.
- Нет, не так должно было быть. Не таким расставание.
«Наивный старик».
Губы Севостьяна слипались на некоторых буквах, щеки – тряпочки подрагивали и бордовели, как давеча, когда оба они пропускали вечерком по бокалу вина.
Наконец и Севостьян, развернулся к вопрошающему Мичлову, утопленному в коляске, подошел, положил на плечо его невесомое прощанием ладонь.
- Я тебя буду помнить всегда. И ты меня помни.
И тут уже самому Андрею Мичлову захотелось всплакнуть.
Да и с кем Мичлов теперь сможет поделиться тугим бесполезным вечером, некоторыми философскими размышлениями о жизни, пожалиться исподтишка. «Уходят лучшие старички».
Кто еще остался в среде персонала мотеля, с кем можно было бессовестно поделиться сокровенными мыслями?
И, глядя теперь вслед заворачивающего за угол старика, Мичлов доселе содержа на лице скованность, как бы воспитывая все действия для предприятия провожания вдруг почувствовал такую тоску.
Никогда - никогда больше Мичлов дал себе слово не жаловаться на увольняемых ее людей. Она не поймет.
Эта разбитая дама в своем кресле делала свои бизнес и только.
«Что, - думал он, - если бы, черт дери, вернуть годы назад». Если бы кто-то свыше, да и, может быть, предсказатель какой, нагадал ему, что дрянная, затюканная Инесска когда-нибудь поднимется до таких небес.
Сколько в день она имеет дохода? Не менее всего Мичловского месячного оклада, а через два – так и всю пенсию. Вот – дамка, золотце!
А если бы она была его женой? Тьфу-тьфу-тьфу.
Мышеловка любви Инессы может когда-нибудь захлопнуться? Этого нельзя допустить.
Вспоминал, содрогался.
Недозрелая пуля, разлетевшийся на обломки стальными косточками, паршовой мякотью красовалась позади него, шагах трех в дереве.
«Да, были дела. Инессе и не снилось! Экспансивная пулька».