Предпоследнее гл 6
Долго глядишь вверх в окно на падающие, словно в фешн съемке летят капли дождя, задерживаясь для тебя.
Летят серые крохи, избиваются о подоконник, стекают по стеклу, вырисовывая где-то знакомый мокрый силуэт, впитываясь картинками и пропадает. О чем было и что будет - говорит.
Пустые вещи о многом знают, потому что летят Оттуда.
В этих асфальтовых рисунках много можно предсказать.
Мама, Алина, инвалидность. Отчаяние, подъем.
Ночи, когда знаешь - Инесска на выезде, не выйдет, не найдет тебя, укативши на курорт с новым воздыхателем, тогда-то в эту недельку можно и преставиться.
Глоток бренди кладется на язык, ложечкой разливается горечью по горлу и пропитывает все тело.
Глядишь в дождь, не раздумывая ни над чем.
Ругаешься вслух, на разный счет, и в свою сторону также, прислушиваясь, как овладевает тобою, растекается по сознанию волна хмеля.
Твоя мокрая сущность – след в асфальте. Обычные алчные сущности, ко всему живому и не живому прилипающие.
- Никогда не падай духом! - вспоминал Мичлов слова взводного, у которого на подкошенной тумбочке, вместо одной ножки стояла гильза «РМД», а на поверхности лежала подгоревшим форзацем книга Хемингуэя.
- Никогда, дружище, не падай духом, особенно на людях - это правило здорового, правильного отношения в жизни самого к себе. И там, где мы сломаны, в том именно месте, мы крепчаем!
Со стариком Хенком, пожалуй, можно поспорить. Мы во цвете лет, мы сильны духом?
А если время нас ломает именно там, где уже трижды мы были сломлены?
Мы не можем знать этого, но можем сломаться в последний раз. Просто об этом никто не должен догадать...
Угостится обида и затянется раной.
Наперегонки с радостью унижения поскачет. Человек постремиться преодолеть самого себя еще раз, обойти с другой стороны.
Доказать? А фигуранты тут, как тут – соседи, знакомые, родственники, посторонние, которые привыкли тебя видеть на одном и том же месте жительства. Ты словно б рожден для этих соседей, для посторонних, для соглядатайства.
Есть этакая часть соседствования в твоей душе.
Только, черт возьми, иногда хочется, так хочется до смерти прижать какое-нибудь лживое существо, манящее невидимую часть свою к стеночке и самому прижать его и спросить: "Что тебе, белой бумажке, нужно?"
Мичлов доставал пистолет из-под матраца, и любовался им. Передергивая затвор, глядел в самое дуло, и думал - как если б с этого жерла вырвалась пуля и выбила всех лживых, прижившихся в его голове, чужих!
Пронеслась, ледяная, застревая в стене.
За пулей пристанет вечность. Не отскребешь.
Руку сводит. Мичлов опускает, уводит от себя вороной ствол смерти и удовлетворяется: если нужно - его никто не сможет обмануть. И не он сам себя.
Пусть мир исчезнет, и выскользнет земля, как из-под колес его коляски, а Инесса-чудище, спасительница всего, все-равно не заставит выполнять то, чего он не захочет.
«Мужчина не должен умереть в постели. Либо в бою, либо – пуля в лоб».
Память о матери, преступлении Алины, которую он простил, и тот человек, со стороны врага, откуда разорвалась мина - три кита.
Доброта Инессы, новая работа, перспективы – это будущее. Две части нужно было время от времени сводить, объединять.
На четвертой бутылке готов подняться и самостоятельно попрыгать по комнате, как в детстве, опираясь скачками на сопутствующие предметы.
Стоять какое-то время в центре комнаты, реверсируя и улыбаясь вперемежку со сведенными серьезно бровями, бросать грозящий шепот кому-либо в тень.
На утро - огурчиком. Несколько одутловатое лицо в квадрате зеркала, раскрасневшиеся глаза.
И, давай, за дело – катайся по этажам, следи за спокойствием, порядком в гостинице.
На второй этаж взобрался мастерски который уже раз. Поднимая поочередно рычаги - консоли, перемещаясь со ступени на ступень. На этот, подъем с этажа на этаж, обычно уходило около двух минут. Автоматический привод подъема коляски значительно помогал.
Достигнув чуть оттопыренного края красной дорожки, заметил, что со стороны плинтуса на кавролине образовался пузырь.
«Сообщить и устранить!»
Он никогда ничего не записывал, держал все в памяти.
Прокатив дальше, заметил серую полосу на стене, которая была радикального цвета. Грех проживающих.
«Как - будто подошва сапога? – Мичлов подъехал и провел пальцем по шершавой линии, - На что же людям ногами размахивать так высоко»!
Воображение нарисовало женщину, прижатую к стенке, упирающуюся ее ногу в сапоге, и проскальзывающую по ней, и мужчина, который жадно впивается в нее губами.
«Вот и заелозили».
Мичлов пошарил в кармане, нашел платочек, попытался вытереть. Тщетно.
Юлечка - уборщица ототрет.
Что-то шелохнулось рядом, Мичлов обернулся и увидел девочку.
Девчуха с медно торчащими косами по сторонам, любопытно смотрела на инвалида. Что он тут делает?
Она как-то незаметно подкралась. Медленные, старательные этапы подъема коляски на этаж, возможно, она видела. Мичлов находился в невидимой стадии детского внимания. Тогда у нее рефлективно приоткрылся ротик.
Сейчас, будучи разоблаченной, она чуть развернулась маленьким тельцем в юбчонке и выставила одну ногу наутек, глядя выжидательно.
Мичлов сдерживался, чтобы не засмеяться. Это бы мгновенно спугнуло ее.
Кивнул ей. «Чего тебе?»
Ее бровки стянулись.
«Это чего тебе?» - Кажется она говорила.
И дальше то ли с упреком она всматривалась него, то ли с предельно развитым интересом, но убегать так и не собиралась.
Слишком неудобная была поза для этого.
Готовой к старту, ножкой она провела мелкое круговое движение, удерживая внимание инвалида. Равновесие пришлось поддержать рукой, вдруг опершейся о стенку.
Глядеть на нее вечно бы, ухватить за самые глаза эту козу.
Пить эту раннюю молодость.
Но катить по своим делам все-равно придется, не ожидая, когда стрекоза рванет к маме и заорет в детской резвости.
Казалось, дышали ее темно-коричневые пуговички на
застывшем легком платьице, поднималось пузико под ним в простом дыхании. Крохотный угловатый подбородок в предупреждении перемены, перемещения любой из окружающих вещей был готов так же. Мраморные глазки пречудно обрамленные чистыми кахолонговыми белками поблескивают.
Нет, она не собиралась отрывать эгоистического своего егозного интереса от Мичлова.
И напитана же откуда-то каким-то опытом в границах опасного! Ни глазом не поведет.