Мичлов и сам не заметил, как оказался в некой каталептической позе. Его рука уже начала затекать в стесненном положении, он повел плечом, и поднял ее.
Шея девочки сначала потянулась вверх, глаза ожили, хлопнули, угловатый подбородок выровнялся, и она, почти неудачно развернув тельце, вытянувшись сурком, стремглав, помчала подошвами сандалий прочь, в глубь коридора, цеплялсь саму за себя.
Платье ее извивалось, подскакивало от задников обуви, и ручонки летали по сторонам.
Она обернулась где-то в середине своего бега, и притормозила ход. И объявила таким положением что вовсе де не убегала она, не боялась преследований. На коляске не догонишь, приятель!
И уже в третий-четвертый шаг, она подскакивала в свой какой-то шуточный такт, пришедшей ей в память мелодии, возможно.
- Ты кто такая? - Сказал громко Мичлов.
Неприятность в детях чужому человеку, что они могут задеть некоторую тихую, ленивую часть гавани себялюбия, пробудить лживое, которое закусит тебя. Это есть.
Все – равно, что дворовая собака, давно, не трогающая других, именно на тебя вдруг наскочет, не уклончиво, привязчиво будет лаять, будто ты не такой, как все.
- Ты не бойся, я - хороший,- крикнул Мичлов, расставаясь с девчонкой.
Она бежала.
Она, домчавшись до двери своей комнаты, остановилась, взявшись за ее ручку и приподняв ножку, глядела уж совсем без интереса на недвижимого воображаемого преследователя. А так - из азарта.
Однако, не было сомнений, - стоит взмахнуть еще раз рукой, и малая исчезнет, гулко распахивая вход, и крикнет.
Это должно быть забавно, - подумал Мичлов, - иметь такое дитя.
Вырастит когда-нибудь же и станет одной из тех, что проявляются тут на этажах, влюбленными и растерянными.
Девочка, держась за ручку двери, потянулась тельцем в сторону от нее, приоткрывая ротик и прикрывая глаза, играючись. Затылок скатился вниз, косички подрагивали.
Таким уж совершено безучастным способом к условному противнику своему, она давала
больше понять, что совсем-совсем не боится и ничего. Видала она таких!
- Ты болен? – Услышал Мичлов вдруг.
Это она сказала? Едва слышно.
- У тебя горло и ножки болят? – уточнила она вопрос, выпрямляясь, но все также вися на шарике дверной ручки.
Мичлов отрицательно повертел головой.
- Что же? – Она спросила, вновь входя в прежнюю позу с запрокинутой головой, но уже рискованнее.
«Упадет же! - решил Мичлов, - точно упадет!
И в сердце его, доселе забытом облитого вязким дегтем, очутилась тревожная боль за нее. Она же может удариться о пол, а потом подняться, опираясь ручками о каворлин, терпеливо, закусив губу, тереть голову со слезами в глазах.
Пока Мичлов переживал метаморфозы, девочка не понимала, баловалась, и продолжала следить за «больным» дядей.
- У тебя горло и ножки болят, да? – повторила она тонким голосом, извиваясь у двери.
- Беатрис! – Крикнуло из-за двери, и она распахнулась, свет выпал из комнаты. А
девочка свалилась на пол.
Она растерянно глядела на женщину, возникшую над ней, и начиная плакать, потянула к ней ручонки. А ведь сама виновата.
- Господи! Беатрис! – Мамочка рванулась к дочке, подхватывая ее, мгновенно поднимая. – Опять ты хулиганишь!
Мичлов не давал пока обнаруживать себя.