Алина зашла незаметно, когда Мичлов карабкался на стену, кряхтел, зажимая ручку молотка во рту.
Удивленно рассматривала то место, в блин разделанное, под его задком от остатка ноги. Откуда когда - то тянулись красивые бедрастые ноги парня. Попятилась, задевая что-то, парень оглянулся.
"Вернулась?"
Мичлов хлюпнулся в подушку в зафиксированном ходу коляски, ловко, с ходу. Палец умело перещелкнул замок, чтобы можно было рвануть со всех... колес к вернувшейся любимой.
У нее взметнули голубями брови.
"Любит еще!"
« Больше никогда не будем...», - повторно блеснуло в ее глазах. Он читал.
Тогда, когда она первый раз навестила его в больнице, до СМС - это было одно, а теперь...
«Ну, что?» - спрашивал он изнутри ее душу, и глаза рыскали по сытому ее, здоровому телу и деревянному лицу.
«Зря я ее однажды обижал...»
Взернутый носик, обострился. Зелено - муаровые глаза заморгали.
«Алинушка, ну!»
Глаза Мичлова невольно скользнули под край короткой юбки, прикрывающей плотные ляжки девушки, и язык, прежде чем произвести артикуляцию слова, лязгнул, прицыкивая, в подлой иллюзии удовлетворения.
И это вмиг разнеслось по всей комнате. Он попытался припустить в свое лицо доброжелательность и просьбой понять.
Она ничего не говорила, попятилась. Рука обернулась назад, к двери. Выпулила.
"Алина!"
Он глядел в окно. Девушка стремительно удалялась.
Мичлову казалось это шуткой, недразумением. Что вот эта, холодная рыба из сказки, из ледяной проруби ловца. Одна единственная. И так дорога.
«Ведь в жизни так бывает часто,а»?
Она сейчас вернется, сейчас. Распахнет дверь, броситься в объятия с какими-нибудь словами. И он будет горд, сиять.
«Закрой глаза, и это обязательно сбудется»!
«Ничего, ничего страшного!» - успокаивал себя Андрей Мичлов, заглядывая попеременно в окно, считая минуты. Она ушла подскакивающей походкой.
«Это ничего! Это вроде как анестезия - даже и огорчения никакого нет. Зато потом вылечишься".
- Объяви сам себе войну, - Говорил начбат, - и тогда фронты разойдутся. Чем четче разобьешь контрасты, тем точнее заглянешь врагу в глаза.
Как в лузу забитый костяной шар, в груди, в сердце схватило что-то и сжало... без всяких контрастов, без фронтов, без начбата.
«Ничего, ничего»,- твердил Мичлов, и чувствовал пустоту.
Ночью смешно торчала его пипитька рядом с обрубком ляшки, и при прикосновении к ней, к розе тела, он жалел Алину и всех других девок, что они не представляют, как, на самом деле, он мог бы крепко и счастливо любить. Как никто...
Потом Мичлов запил, пробуждаясь в срок для того, чтобы выйти на рынок за милостынею.
Матери становилось хуже, денег не хватало.
Никому из троих: облегчающего пьянства, больной матери и Мичлова, - людям не интересны.
Брать не сложно, просить - плохо. Жалели. А что? Он ведь не для того катал на рынок, чтобы прямо выпрашивать, а так… Давали.
Он желал видеть людей, их легкие судьбы, резвые ноги, непритворные улыбки, жаждал общения, брал. Сбережения пригодились, когда хоронил мать.
Пил больше и больше, клялся, что со следующей недели бросит.
Жуликам подписал бумагу, а когда обманули - ни жилья, ни двора. Поздно. Судиться не стал. Упрямая мысль, как довершение всего безобразия существования оттянулась на все жилы:
«Все - равно долго не проживу, пусть хоть кто-то наладится!»
Осел в глубинке, соседствующей с городом, в заброшенном доме.
Не противился мысли, что навсегда забыта дорога к родному району, что и рядом никогда не проедет по двору его коляска.
Прожил полгода так.
Случилось ехать в город.
В бывшую свою остановку отвернулся от окна, чтобы не видеть крыши дома детства, не всплакнуть воспоминаниями. Рядом сидящий профиль мужчины выдержал несколько секунд анфас Мичлова, потом повернулся в вопросе: подать что ли? Вынул из сетки яблоко, угостил.
Мичлов стиснул зубы и перевел стеклянные глаза вперед на дорогу, впрочем, от яблока не отказался. Впереди, снизу за спинами он видел только кепку водителя, край куртки его – кожаный торчащий ворот и верхушки многоэтажек, проплывающие мимо. Коляска стояла низко в пролете прохода.
В городе задержался и прижился. Сначала на ночь возвращался-таки в село, потом научился ночевать в привокзальных гаражах, дальше - по договору за сторожевание, потом прижили в одной из дач железнодорожников. Отопительный щиток и плита для готовки.
Это абсолютно не то, что ночевать под пленкой в кустах. Это лучше.
В городе вступил в коммуну побирающихся. Зарабатывал на тротуарах, регулярно менялся местами с подобными себе или бомжами. Пенсия имеется, но на что ее?
Ее хватало, чтобы воображать в день получки: если бы не хотелось так есть и на лекарства не нужно было, можно было б откладывать на какую - нибудь очень дальнюю поездку за рубеж, с какой- нибудь красоткой. А там бы, он ее очаровал своим отношением, словами, любовью и навсегда - навсегда, где было на земле вечное тепло, и с деревьев свисали бананы, а с лазурного берега бил бриз, навсегда бы счастливо остался там с ней... Это точно то место, где не страшно было умереть в любом возрасте.
Существо Жизни давно расплющено человеком множеством претензий к Нему, неверием или вычурной гиперболой.
Всяк имеет дело напрямую с собственными комплексами, и имей. Отогнать их, оторвать не получится. Не оторвать, не отказаться.
Ковылять - не ковылять, да, черт возьми, разве жизнь плоха?
Мичлов думал - придет время и он зацепится. Так и случилось.