Скорый шаг ее, грохот туфель по тротуару создавал некий особенный военный марш в пути.
"Может, это заводит?" - Думал Мичлов.
Оставаться незамеченным ни себе, ни другим - невозможно. А пусть!
С ним ничего не должно было случиться. Распухли ладони, Мичлов остановился.
«Завела, сука! Где - нибудь в безлюдном местечке развернется и со всей туфли здоровой въедет в зубы. Так даст, что увижу черные панталоны. Чертова сука, никогда тебе этого не прощу!"
В то же время, Мичлов чувствовал, что что-то стоящее его все-таки ждет. И сдаваться не стоит.
Он всегда чувствовал в себе некоторую природу интуиции.
А, что отшлепнется, то отшлепнется.
Инесса не должна понимать.
Мичлов мчал.
Получасие мазохизма закончится, и будь, сука, готова познакомиться с другим Мичловым!
Едва зад Инессин занесло за поворот, за угол старой екатириновской постройки. Она показалась назад. Она увидела, как инвалид сильно отстает. Направилась к нему.
На сей раз лицо ее выражало какую-то радость. Потекшая по лицу мимика, выпрыгивала на него.
"Вареный чертов лук из супа! Вот рожа!"
Мичлов напрягся, стиснул зубы, как перед хорошей головомойкой.
«Сейчас начнется! Ждет».
Поглядел по сторонам. Ему стало жаль себя, итак с излишком борющегося за жизнь. Никого вокруг.
В преддверии того, как полетит в его вытягивающееся лицо мясистый кулак Инессы, как треснет под глазом его кожа и он, не могущий уже ничего контролировать... и .
Так она отомстит за издевательские школьные годы.
И придется задержать дыхание от острого выстрела в солнечное сплетение каблука ее туфлей. Еще...
Не давая опомниться, она наскачет всем своим телом на него в безлюдном месте. И над его бровями будет трястись старательная грудь, потряхивающая свиным холодцом, пятого размера, и лобзающая его по лбу, и еще, еще рука задаст. Дрянь!
От нее несет грязным потом.
Коляска свалится на бок, Инесса переведет дух, скажет чего-нибудь последнее, и, переступая через инвалида, корчащегося на брусчатке, отказывающегося бороться, прикрывая подбитый глаз и рассеченную губу, остановится, насладится картиной отомстившей победительницы.
Плюнет, поправит сбившийся волосяной бубон на голове и пойдет, размахивая бедрами, прочь, не дожидаясь, когда он поднимется на коленку и станет ползти к перевернутой карете.
« И стоило ради этого ехать! Да, стоило!»
Инесса подошла и посмотрела в его губы. Он, шевеля ушами на каждое ее слово, услышал:
- Я заберу тебя, малыш, под свое крылышко.
Мичлову послышалось это именно так.
Он сидел, не понимая смысл слов, отирая рот замызганным платком, вытянутым за край из разорванного кармана, смотрел на нее во все глаза, мстительно.
Она же не спешила, будто наслаждаясь, смотрела, частями выхватывала эпизоды его чудной прически, сморщенной, убогой фигуры, неопределенное выражение глаз.
- Пенсия есть? – Спросила она.
Он разглядел в ее крупном вдруг подобревшем лице соответствующие морщины, и ответил:
- Да.- И тут же решил - эх, свинья, срезался!
- Пенсия есть, но разве ее … что…?- Добавил он.
- На пару бутылочек пива хватает? – тряхнула она головой, улыбаясь. Бубон волос на голове едва сдержался.
- Да, - ответил он.
- И на туалетную бумагу?
Мичлов готов был выразить ругательства.
- А, вот, на остальное - заработаешь. - Закончила она.
С этими словами кивнула самой себе, постановив что-то. В ее заблестевших глазах добавилось вновь какой-то доброй иронии.
И Мичлову впервые за все знакомство с ней, она показалась симпатичной.
Большая рука ее вынырнула. Мичлов не успел понять откуда она взялась, а, занесшись кверху, пролетела, и приземлилась хлопком на собственном бедре. Ляжка волнообразно вздрогнула под платьем.
"Что за жест?"
- Идем? Совсем рядом.
- Идем, дурачок! – Она повторила.
Она обошла инвалида и толкнула сзади коляску.
- Совсем рядом уже.
Все просто, - плыло в сознании Мичлова, - сейчас она затащит в последнюю подворотню и закроет в каком- нибудь беспросветном помещении, а потом будет ежемесячно вытряхивать пенсию.
"Дурохлеб окончательный! Три квартала еще тащился самостоятельно! Ох, ты кот етишкин!" - Неслось в голове воина.
- Кадр, ты все- таки, артист! – Слышал он слова ее позади, толкающей коляску. И жаркое, плотное, сбивчивое дыхание, бьющее в спину.
Какими тропинками неказистыми, некрасивые женщины подбираются к позабытым повзрослевшим мужчинам?
Стоило однажды молодому человеку обратить на себя внимание. Невпопад обмолвиться в полслова, и эти полслова через время серпом...
" Да я же пошутил!"
Никто не сможет забыть неосторожное внимание, но бережно храним каждую бесконечно поддерживающую связь.
«Так за что?»
Инесса чихнула за спиной каким-то отхаркивающим криком. Мичлов не на шутку испугался.
Капли ее слюны залетели Мичлову за воротник.
«Вот, гадость какая!»
- Тут недалеко. За углом. – Приговаривала она, продолжая толкать отдавшегося полностью судьбе Мичлову.
Зубы его стучали то ли от злости, то ли от прилива сил, то ли от страха, которые нужно было собрать воедино, то ли от мелко рассыпанной брусчатки по дороге.
Он терпеливо ждал, чем все должно закончиться.
- Ну, вот, - сказала она, как только они пару десятков метров закатили за угол - Мои владения! - Она вышла вперед и махнула широким жестом в сторону парадной двери у одного из подъездов огромного трехэтажного здания, на мраморную лестницу.
Ее грудь горделиво подскочила, едва не выпершись наружу.
- Гостиница «Эльза»! – объявила она.
Но он не понимал.
Мичлов видел, как густая губная помада, съехавшая на бок, кокетливо закусилась керамикой зубов и Инесса глядела на него выжидающе.
- Эльза. - Повторила она бессмысленное.
Он еще раз уперся в черный мрамор лестницы, усмехнулся, не понимая, в чем соль?
- Пока вы воевали, я уехала за границу. Ночные смены, восемь градусов в полуподвале, с курицами… Потом Германия, Англия. Я оставила половину здоровья. Но вернулась, вышла замуж, занялась недвижимостью, потом арендовала помещение. Муж спился, мы расстались. Стала обживаться, привлекла спонсоров, специалистов, развилась, поднялась. Теперь вот, моя девочка - «Элиза»!
Вторично ее рука махнула на мраморный подъезд.
- Так это твое, что ли? – задался одноклассник Андрей Мичлов, исподлобья глядя. Его немного трясло. Незаметно.
Вмиг Инесса отразила еще раз победоносную позу, гордо блеснуло в глазах ее, еще большим чем-то, всколыхнулась волосяная башня на голове. Она, наконец-то, была услышана, усвоена.