Рефлекторно ударила врага молотом, но тщетно – оскалившись, тот вновь протянул руку в моем направлении, к счастью, я уже откатилась за стоящую рядом березу.
…И очень четко осознала – мне не победить врага. Не победить, не убежать и даже не сдаться. Береза осыпалась мертвой трухой, а затем словно ледяная рука коснулась левой стороны моей груди, и тело стал заливать пронзительный холод.
– Ну, сука, я тебя и с того света достану! – прохрипела я, заваливаясь на бок. Это не могло так закончиться! Псья крев, холера ясна! Я пыталась воспользоваться магией, но уж это точно было бессмысленно. Жизнь медленно уходила из меня, уползала леденящей болью от поднимающейся вверх смерти.
– Успокойся, бывшая Валькирия, – губы Пастыря не шевелились, но я слышала его слова. – Зачем ты сопротивляешься? Я всего лишь возьму твою жизнь…
– Позер… – подумала отчаянно, постаравшись вложить в эту мысль как можно больше презрения. И вдруг на поляну серой тенью выпрыгнул Этерн.
«А он повзрослел», – совсем некстати подумала я. Меня поразила грациозная плавность движений моего волчонка. Попыталась крикнуть ему, чтобы уходил немедленно, но сил не хватало даже на то, чтобы просто внятно подумать.
Этерн отступает ко мне, но вид у него по-прежнему боевой. Я слышу его голос и голос Пастыря, но не могу разобрать, о чем идет речь.
А затем вдруг Терни опускает голову, и я понимаю, что сейчас случится что-то страшное. И мне больно, куда больнее, чем когда Пастырь убивал меня. Волчонок с опущенной головой медленно идет к нему и… И тот резким движением сжимает морду моего фамилиара с левой стороны. Терни воет, и я бы завыла вместе с ним, но у меня нет сил даже повернуть языком. А затем леденящая хватка отступает. Пастырь мерзко ухмыляется.
– Я отпускаю вас. Но запомни… Валькирия. Только из-за своего фамилиара ты жива. Еще раз будешь баловаться с тем, в чем не понимаешь ни грамма, ночью приду и жизнь отниму. Чтобы не беспокоить твоего… маленького защитника.
Я все еще не могу произнести ни слова, даже мысли собрать не могу в кучу, но ненавидящего взгляда, думаю, достаточно. Правда, Пастырю, очевидно, все мои взгляды до дверной ручки – он просто разворачивается и исчезает там, откуда пришел. А Терни подбегает ко мне. Вид у него такой… словами не передать. Он ложится рядом, пристраивает голову мне на грудь, и я вижу, что он плачет, а от уха к скуле тянется пядь совершенно белой, словно снег, шерсти, складывающейся в узор.
– Терни… – едва слышно шепчу. Да, фамилиар – это не просто друг, но Этерн для меня теперь значит даже больше, гораздо больше: – Зачем ты прибежал? Он ведь мог убить тебя.
И обнимаю его левой рукой. Оцепенение покидает меня, но одно остается по-прежнему – правая рука хоть и находится на месте, но я ее абсолютно не чувствую, как будто ее нет.
Мы долго сидели на этой поляне, приходя в себя. Говорят, Пастыри некогда сопровождали Легион, но потом не ушли за ним, а остались здесь. Они тяготеют к странным местам, где сохранились доапокалиптические обломки, повелевают зверями и владеют такими силами, которые нам трудно себе даже представить. В последнем только что убедилась на личном опыте.
Что я чувствовала? Это сложно объяснить. Мне, конечно, было страшно – я прекрасно понимала, что вот тут, здесь и сейчас, могла потерять Терни. Я не хотела даже думать об этом! Страх порождал ярость и гнев, но ярость и гнев разбивались о произошедшее. Я была не готова. Я проиграла. Я не сумела даже защитить Терни…
НЕТ!
Больше этого не допущу, никогда! Никогда те, кого я люблю, не пострадают из-за меня. Но сначала мне и правда стоит понять, какие силы противостоят нам. Наши враги уничтожили трех ортов – а это говорит о многом. Пастырь крупно ошибся, оставив меня в живых. Более того – сам того не подозревая, направил в нужном направлении.
Казалось, мы просидим на поляне весь день, но…
Но появилась Единица со своим фамилиаром и Оксана. Как во сне, я с их помощью забралась на Пушинку, и мы спустились к реке. Когда кокон обвил наш маленький отряд, я уже знала, что делать.
Глава 24
Она не сказала мне ни слова. И я принял это как должное. Потому что в ответ на что угодно мог теперь только промолчать. Метка на щеке выжгла что-то большее, чем символ на шерсти. Это не узор – это клеймо. Меня заклеймили. Только об этом могу думать. Я теперь несвободен. Я раб. Я – вещь в коллекции. О, да, Пастырь знал, какую плату надо взимать. Останься я с ним, единственное, что бы могло меня потревожить – воспоминания. Но пройдут века, и вместо волчонка Этерна будет служить Пастырю безликий, беспамятный волк. А здесь… Мне некуда деться от тех, кто близок сердцу. Нет, я, право же, рад… Но видеть их, быть с ними, говорить с ними и знать, что в любой момент тебя могут позвать куда-то… И ты пойдешь. Ты пойдешь, уже привыкший к видимости свободы, поверивший в нее, принявший, как должное…
Все молчали. Ко мне не подошла даже Оксана, хотя она единственная, кто действительно мог понять, что значил знак на моей щеке. Но ей хватало такта, чтобы держаться подальше.
Я не был слаб. Наоборот. Но это мучило еще сильнее. Наверное, мне понадобится время… Много времени, чтобы осознать, что случилось и что с этим делать.
В какой-то момент пришел в себя и постарался прислушаться к разговору Таисии и Виктории. Мои переживания – они только мои. Они там, внутри. Но я все еще на службе. Мне надо… Я должен держать себя в руках.
– …Не знаю, что вы там в Одессе разворошили, но если бы не Поток Славутич, лежать бы нам с Оксаной сейчас на дне речном. Все-таки, их было слишком много – этих странных русалок. Да еще и вы с Терни… – тут Единица делает паузу, задумывается и внезапно оборачивается ко мне, – Волчонок, ты как, пришел в себя?
– Угу, – бурчу в ответ. Пришел, конечно. Разве у меня есть выбор на этот счет?
– Тогда приглашаю тебя к себе в гости. Заходи завтра, как отоспишься. Живу я в Трухановой слободе, на острове, между двух старых мостов. Спросишь – тебе всякий покажет. Иногда это создает, конечно, определенные неудобства, но… – Таисия улыбается и выпрямляется в седле. Странная у нее манера не заканчивать фразы. Будто считает их продолжение само собой разумеющимся. Впрочем, это ей даже идет.
На этот раз выходили на поверхность не на Пристани, а в какой-то затоке, скрытой от чужих глаз ивняком. Пуссикет Оксаны долго отфыркивался, но мы ведь не из-за этого чего-то ждем, да?
– Ау! – раздается чей-то молодой радостный голос где-то недалеко, – Ау, странники!
Таисия складывает ладони лодочкой и аукает в ответ. Голос радостно что-то говорит, и вдруг…
– Ау, Вика! Иль Олюшку свою не признала?
Хозяйка вздрагивает, неловко скатывается с лошади и, лихорадочно блестя глазами, ковыляет куда-то в заросли. Я поворачиваюсь к Единице, чтобы попросить ее отвести нас с Пушинкой в казармы, но мне в спину вдруг утыкается что-то теплое, и я понимаю…
– Кудрявая… – выдыхаю.
– Я, волчонок.
– Не смотри на меня, – прошу тихо, – Я… Меня… У меня на щеке…
– Знаю. Тая рассказала, что с вами случилось что-то.
– Я не мог поступить по-другому. Понимаешь? Я должен был… Я ведь должен был что-то сделать, правда? Я был бы тогда не я, если бы с хозяйкой что-то случилось. Но… Но… Я отказался и от тебя. Я отказался от всего и от тебя… Я…
– Ты сделал все, что мог, солнце мое. Не переживай. Все ведь хорошо. Теперь все хорошо, – мягко говорит она и обходит меня так, чтобы посмотреть в глаза.
– Не все… Я урод. Я раб. Мне больно. Я устал. Я тебя предал. Не могу больше, – выдавливаю из себя слова, ведь это надо сказать. Ведь это правда. Правда. Правда. Я устал. Я… Мне… У меня… Нет больше сил.
– Я предааааааатель, – утыкаюсь ей в плечо и начинаю реветь, – Я теперь уроооооодливый… Ты меня остааааавишь… Мне страааааааашно…
– Тихо, солнышко, успокойся. Глупости это все. Ты ведь умница. Ты – мой Терни, – и почти на грани звучания, за секунду до начала моей настоящей истерики, – Я приручила тебя, теперь мне некуда от тебя убегать.
…
Утро началось с мягкого воркования голубей. Открываю глаза и вижу, что Кудрявая сидит рядом с окном, окруженная несколькими сизарями, и тихонько обсуждает с ними что-то. Потягиваюсь, топырю уши и зачем-то вздыбливаю шерсть. Птицы умолкают, потом что-то быстрое курлыкают и вылетают из комнаты.