Встречи «большой пятерки» с моим приездом стали регулярными и, несмотря на опасения заклятых партнеров, вполне продуктивными. В приватной беседе с Вильсоном я не преминул вставить «только выбранные народом лидеры имеют право», чем явно завоевал его симпатии – у него на этот счет был пунктик. Дескать, вот он выбран, а остальные назначены. Ну так вот он я, тоже выбранный, а чтобы мистеру Вудро не было обидно за утраченную монополию, продолжил ему поддакивать.
Заседали в кабинете министра иностранных дел Франции, в здании на набережной Орсе: резное дерево панелей, старинные гобелены, тяжелые зеленые портьеры. Из забавных подробностей – мне и Вильсону поставили кресла чуть выше прочих, ибо главы государств. Вел наши посиделки Клемансо, как хозяин, остальные располагались полукругом от него, за небольшими такими столиками вроде парт. Места на них было мало, и я приволок свой органайзер, вызвавший даже больший интерес, чем «махновка», в которой щеголяла наша делегация. Особенно вокруг кожаной папки со сменными блоками вились советники и секретари американского президента, но безуспешно – все давно запатентовано.
В один из дней обсуждали военные и колониальные вопросы, ради такого случая меня сопровождали Лебедев и Медведник. В перерыве мы выбрались в коридоры, где на нас – вернее, на нашу форму – поглядывали с любопытством немало генералов и даже маршалов, а также прочего известного мне из учебников истории люда. Шли это мы с Егором и обсуждали возможные ограничения на численность вооруженных сил, а навстречу нам парочка британских генералов. Один – высокий, грузный, с тросточкой, второй – пониже, сухой, с бородкой клинышком. И тут Медведник как взревел:
– Май хенерол!
И бросился к сухому. Тот аж отпрянул поначалу, но через секунду возопил в свою очередь:
– Рюсис!
И давай обниматься с Егором, пока мы с грузным оторопело смотрели на эту мизансцену и недоуменно переглядывались. Охлопав друг друга по плечам, эти двое объяснили причину такой радости – Медведник встретил своего бурского командира Яна Смэтса – а затем взаимно представили нас с Луисом Ботой. Ну я и пригласил их отужинать у нас, на что они согласились, имея интерес посмотреть «берлогу» изнутри. Отлично провели время, даже выяснили, что по многим вопросам имеем близкие воззрения, и это несмотря на некоторый языковый барьер. Впрочем, почти все присутствующие владели немецким, а кто нет – изъяснялся на вавилонской смеси. Савинков с Красиным вообще щегольнули знаниями африкаанс, чем растрогали гостей до невозможности.
Объединила нас и любовь к голландской селедке, а водку пить мы буров научили. Расстались совершеннейшими друзьями, после обоюдных приглашений в гости. Будете у нас на Колыме… нет уж, лучше вы к нам!
Потихонечку мы набирали очки и среди других делегаций. Японцев, к примеру, мы подкупили полной поддержкой их позиции по расовому равенству. А также их желания прибрать бывшие немецкие колонии. И предложением совместных предприятий в Маньчжурии.
А вот поляков даже не пытались обаять, тут такие серьезные вещи на кону, как Кресы Всходны. И сколько бы мы ни голосовали за передачу Польше Померании, Силезии, Данцига и Позена, паны уже закусили удила и хищно посматривали на «границы 1772 года».
Мало-помалу мы добивались своих целей – требовали больше, позволяли себя уговорить на меньшее, поддерживали одних, соглашались с другими, подбрасывали яблочки раздора третьим и четвертым… В окончательной редакции на нашу долю пришлись восемнадцать миллиардов марок и мандат на Великую Армению. А нам больше и не надо. Сокольникову отбили шифрованную телеграмму – пусть срочно выкатывает кредиторам претензии по недопоставкам, задержкам, некондиции, пересортице, усушке и утруске. И вообще всячески ноет, что с нищей России взять нечего, и раньше, чем лет через сто, мы с долгами не рассчитаемся. Пусть требует отсрочек и реструктуризаций, и в то же время распубликует планы по расходованию немецкого золота, как можно более близкие к «выбросила в пропасть». Короче, готовит заимодавцев к предложению обменять долги крестьянской России на репарации с промышленной Германии. Выгорит – останется у нас только пять-семь миллиардов внутреннего долга, который все-таки придется лет на пятнадцать заморозить.