– Все неплохо, почти все приглашенные едут, – наконец-то улыбнулся Красин.
– А с царским семейством?
– Прием активов почти завершен, до праздника отправим последних.
Царское семейство меняли, как военнопленных, только не на таких же сидельцев, а на царское же достояние за рубежом. Получили доступ к счетам в Дании – уехала Мария Федоровна. К счетам в Англии – Ольга и Анастасия. Во Франции – Сандро и Мария. Вот и остались только сам Николай и Татьяна, с ними доктор Боткин и прислуга, а Собко уже готовил поезд, чтобы вывезти последние осколки империи, к вящей радости монархистов.
И будет у нас клуб изгнанных помазанников: Николай в Дании, Вильгельм в Голландии, Виктор-Эммануил в Испании. Еще Георга аглицкого в Бельгию законопатить, совсем бы хорошо стало – пусть себе кузены сидят на задворках и в гости друг к другу ездят. Но тут дело такое, пока неясно, как английский пролетариат справится.
Под конец разговора Красин, оглядывая перевезенную из Сокольников мебель кабинета заметил мне:
– Я же говорил, что жить здесь не хуже!
– Леса очень не хватает.
– Ну, знаешь! Что теперь, из-за тебя столицу в Сибирь переносить? – засмеялся Борис.
– Хорошая мысль. Не в Сибирь, конечно, а куда-нибудь в Самару, например.
– Ладно, шутки в сторону.
И Савинков огорошил меня тем, что у эсеров назрел раскол. Я это предполагал и раньше, но не знал, что все зашло так далеко – Авксентьев, Спиридонова и Чернов уже почти поделили партию на правых, левых и средних. И что-то мне подсказывает, что правые эсеры выдавят остатки кадетов из уютной ниши и сами станут оппозицией. Возможно, в оппозицию, только слева, уйдут и стремительно консолидирующийся Союз синдикалистов, где появились сильные лидеры – Боровой, Волин, Аршинов… Но как оказалось, это были только цветочки, поскольку Борис и Леонид закинули пробный шар об организации партии «практиков»… Тут было о чем подумать – в нее попадут лучшие организаторы из всех ветвей Союза Труда и и такая партия наверняка станет правящей. С одной стороны, хорошо, меньше идеологической грызни. С другой – есть опасность выродиться в чисто технократическую группу, без какой-либо идеи.
Слушавшая наши разговоры Наташа чем дальше, тем больше кусала губы, а потом все-таки решилась:
– Мальчики, у меня есть очень серьезные сведения, но обещайте мне, что никому и ни за что их не расскажете.
Мы тут же пообещали.
– Не спрашивайте, откуда знаю, просто примите к сведению. У Старика редкая болезнь мозга, она прогрессирует, пять-шесть лет и он будет неспособен работать.
Вот это номер… Мне осталось никак не больше, Чернову сорок семь лет, Красину пятьдесят, Савинкову сорок. Получается, среди нас сейчас сидит будущий глава Союза Советов…
Оркестр и слаженный хор симоновцев заглушили все, а душа моя от любимой песни сразу воспарила, иначе не скажешь. Круче нее, наверное, только «Прощание славянки» меня разбирает. Рабочие шли под красными флагами и транспарантами, причем, похоже, несли все, включая несколько устаревшие «Ответим на рану товарища Скамова беспощадным террором против уголовных!» и «Смерть панской Польше!»
– Хорошая песня получилась, – Андронов махнул рукой в сторону динамовцев и торпедовцев. – И как быстро разучили, мы ведь ее только три дня, как напечатали.
Я только улыбнулся, хороших песен сегодня много. Вот мелодия, в которой с некоторым трудом узнается «Интернационал», а уж текст, исполняемый товарищами из Поднебесной, вообще непонятен всем, кроме них самих.
Следом за мяукающей колонной вышли нестройные ряды под черными знаменами. Под развеселые гармошки они с присвистом пели даже не «Яблочко» и не народно-революционную песню «Цыпленок жареный», а новое и незнакомое:
– Анархисты, – сообщил очевидное Ленин и отошел вглубь трибуны.
– Анархо-синдикалисты, – поправил Михненко. – Главный флаг черно-красный.
– Хрен редьки не слаще, – отозвался уже из второго ряда Предсовнармина.