Как докладывали ребята из Центросоюза, кооперативные магазины ломились от покупателей и продуктов. Именно под Новый год произошел скачок численности потребкооперации и выполнение амбициозной задачи охвата всех трудящихся приобрело вполне реальные очертания.
Купеческий загул, столь памятный городу, тоже возродился почти в дореволюционных формах, снова понеслись по Петроградскому шоссе лихачи и автомобили, снова гудели рестораны и хлопали пробки шампанского – нувориши спешили заявить urbi et orbi о своем приходе к успеху. Не обходилось и без мордобоя и прочих криминальных кунштюков, о чем поведал зашедший к нам на праздничный огонек Ваня Федоров.
Вокруг елочки, увешанной орехами, яблоками и конфетами, водило хоровод и пело про то, как в лесу она росла, все наше детское население – Маша и Софья Скамовы, Виталик и Надя Жекулины, Иван и Сеня Ивановы, а также гости, однокласники, друзья общим числом человек тридцать. Мелкий Мишка только глазами хлопал на такое многолюдье и сосал добытую с елки конфету.
Федоров тяжело вздохнул:
– Хорошо у тебя, Митрич. Спокойно, весело, а я как подумаю, что обратно в Гормил, разбирать дебоши, так сил нету. Понавылазила эта отрыжка капитализма, может ее того, к ногтю, а?
– В свое время, Ваня, – я обнял старого соратника за плечи и повел к «взрослому» столу.
– А чего же не сейчас?
– Пока они нам полезны.
– И что, неужто без них никак не справимся?
– Вот скажи ты мне, друг ситный, ты сколько свою нынешнюю должность осваивал?
– Год, – потупился Федоров, – и то не до конца, еще учиться и учиться. Хорошо хоть старые сыскари рядом были…
– Вот именно. Ты ведь не жалеешь, что они уголовных ловили и за то жалованье получали, немаленькое, куда выше, чем у рабочих?
– Так они дело делали!
– Они пользу приносили и приносят. Эти – тоже, пользы от них больше, чем вреда, так что потерпим. До времени, пока своих специалистов не выучим, пока свои заводы и фабрики не построим, а потом эту накипь просто сметем. Вернее, она сама уйдет, – я для верности даже пристукнул кулаком по столу и продолжил. – Мы стараемся, чтобы всем было хорошо, но это невозможно сделать сразу и всем. Поэтому пусть пока жрут в три горла, лишь бы у всех была еда на каждый день. Пусть ходят в соболях и жемчугах, лишь бы у всех была одежда. А там понемногу и нового человека вырастим и воспитаем, и новую промышленность создадим. Вон, машины наши и самолеты за границу продаем, и не только советскому блоку. Почитай, десятую часть мирового производства автомобилей держим, поди плохо? Нефти мировой почти половину качаем, да мало ли чего еще!
Новогодние праздники малость притушили мое тяжелое состояние после похорон Лебедева, но январь нанес новый удар – умер Кропоткин. Вот так, простудился и умер. К нему направляли лучших московских врачей, пытались лечить, но Петр Алексеевич принципиально отказывался от любых привилегий и покинул нас несгибаемым.
Два дня в Доме Советов, бывшем Благородном собрании, прощались с выдающимся ученым и мыслителем сотни делегаций от заводов, фабрик, полков, артелей, учреждений… Тысячи людей прошли мимо гроба, около которого в почетном карауле стояли и рядовые анархисты, и лидеры – Максимов, Боровой, Волин… И товарищи по Союзу Труда и многие, искренне уважавшие Петра Алексеевича, включая членов Исполкома, ВЦИК, Совнармина, Военсовета, Академии.
И опять похороны на Новодевичьем, куда пришла похоронная процессия на полмиллиона человек – анархо-синдикализм стал весьма популярен среди рабочих, и пусть сам Кропоткин считал себя анархо-коммунистом, которых становилось все меньше и меньше, но его знали и любили многие.
Несколько дней подряд «Правда» печатала телеграммы соболезнования и рассказы соратников «князя анархистов», приезжали европейские единомышленники Петра Алексеевича, среди которых был и почти семидесятилетний Эррико Малатеста, и совсем молодой испанец Буэнавентура Дуррути. Похороны и траурные мероприятия неожиданно показали почти полное единение на низовых уровнях Союза Труда, невзирая на партийную принадлежность и подковерную борьбу в верхах.