Собирались по всем правилам — кто через школу зашел, кто с Антипьевского, Савинков вообще показал класс и пришел через вечно запертую калиточку за старым дровяным сараем. Не то, чтобы мы не могли собраться в Кремле или в каком другом месте, просто тема была слишком щекотливая — вредительство. Вернее, саботаж. А на саботаж у нас имелась специальная комиссия по борьбе с ним, вот она и начудила.
— Защита просит ВЦИК взвесить те факты, которые доказывают ложность оговора инженера Матлова, откинуть возбуждающие хоть какое-нибудь сомнение факты и стать на точку зрения, что Матлов не был членом контрреволюционной организации. Анализируя действия, в которых обвиняется Матлов, защита пришла к выводу, что нет никаких данных доказывающих, будто деятельность Матлова носила враждебный характер. Оправдание Матлова, этого молодого, энергичного инженера докажет, что стремление к творчеству и новаторству не есть преступление.
Муравский отложил лист, вынул из стопки следующий и продолжил:
— Защита также утверждает, что инженер Колотис, в отношении которого обвинение потребовало высшей меры наказания, не играл и не мог играть центральную роль в организации, что подтверждается имеющимися данными. Защита не отрицает тяжелой вины Колотиса, заключающейся в его грубом отношении к рабочим, но данные о сношениях Колотиса с иностранной разведкой она категорически отвергает, считая, что показания такого свидетеля, как бывший жандарм и начальник контрразведки Озерцов, не заслуживают доверия. Таким образом, защита не видит основания для применения к Колотису высшей меры наказания.
Савинков глядел в окно, Ленин постукивал карандашом по блокноту, Кропоткин, редко появлявшийся на заседаниях Исполкома, вслушивался в размеренную речь Муравского.
— Техника Ржесецкого защита считает возможным наказать без применения строгой изоляции. Защита просит об условном наказании Чернякова и об оправдании Таврина. Также, учитывая роль подзащитного Кувалдина и значения его как члена организации, защита считает, что он, бесспорно, не заслуживает высшей меры наказания, тем более что Кувалдин искренне ответил на все вопросы следствия. У меня все.
Комиссия по борьбе с саботажем вскрыла на Донбассе целую сеть, заметно тормозившую добычу угля. Не то, чтобы организация, так, больше встречи, разговоры со старыми знакомыми и приятелями, намеки и так далее. Тем не менее, группа довольно быстро сформировала среди специалистов негативные мнения как в политике, так и по отношению к нашим усилиям в горном деле. Действовали (а то и бездействовали) просто — никаких акций, никакой координации, в каждом случае выбирали наиболее медленное или наиболее невыгодное решение, объясняя это осторожностью и мерами безопасности. Вот при царе бы они так о рабочих заботились, суки червивые.
Инкриминировать что-либо весьма сложно, полгода местное отделение комиссии Савинкова вилось вокруг да около, пока на работу не приехал Степан Белобородов, тот самый “бур”, восемнадцать лет назад вернувшийся из Южной Африки через Иерусалим. Вырос он за это время в известного горного инженера, и оттого в замкнутый профессиональный круг вошел как свой. Пошла информация, местная комиссия по борьбе с саботажем похватала почти сотню человек и даже представила дело в суд, где все и посыпалось.
— Основной состав это старые инженеры, бывшие чиновники горного ведомства, даже владельцы и директора шахт, — взял слово Савинков. — И я уверен, что без зарубежного влияния тут не обошлось.
— Уверенность к делу не подошьешь, — Муравский, как всегда, был на страже закона.
Борис тяжело вздохнул.
— Не смогли ухватить канал переправки денег. А он точно есть.
— А кто из арестованных, по твоему мнению, связан с заграницей?
— Инженер Колотис. Насчет него уверенность полная, но я запретил выносить эти материалы на суд.
— Почему? — сумрачно поинтересовался Муравский.
— Раскроем источники и в первую очередь Белобородова.
— А зачем тогда вообще аресты и суд? — седая борода Кропоткина нацелилась на Савинкова. — Даже охранка предпочитала выявить все и накрыть все каналы.
Вляпались мы с этим процессом, как есть вляпались. И что хуже всего, я мотивы донецкой комиссии очень хорошо понимаю — сидят инженеры, техники и даже начальники и работают через губу. Здесь остановят для “проверки”, там притормозят разработку перспективного горизонта, тут проволокитят месяц-другой, а все вместе складывается в недостачу тысяч тонн угля. Если не пресечь, легко доведут до паралича отрасли, оттого комиссия и потребовала максимальных наказаний, вплоть до расстрелов.
Память о казачьих художествах еще не остыла, прежний режим таковым стал только три года тому назад, судьи у нас тоже народные, плоть от плоти, вот и вломили от всей широкой пролетарской души, не особо заморачиваясь доказательствами. Революционное правосознание, ити его. А мы теперь расхлебываем.
— Петр Алексеевич, товарищи, аресты и суд, это мой недосмотр, — повинился Савинков. — Мало еще опытных сотрудников, а тут еще и горячность.
— Считаю, обязательным наказать всю эту шайку-лейку, — Чернов даже встал, — причем напоказ, чтобы всем вокруг стало ясно: мы шутить не будем.
Ленин одобрительно кивнул, кто бы сомневался. Недаром вокруг суда вились разговоры типа “необходимо беспощадно карать представителей эксплуататорских классов”. Ну хорошо, покараем, а кого на их место? Шахтеров? Ребята резкие, но вот знаний у них маловато, так что получим в итоге тот же самый паралич.
Мда. Замолкли соратники. Кто на лавочке сидел, кто на улицу глядел, Витя сел, Борис молчал, Николай ногой качал. А я не влезал — интересно стало, как они проблему будут разруливать.
Красин пролистал свои записи, нашел нужное место и высказался первым:
— Борис, там среди арестованных человек десять немцев, причем половина из них граждане Германии. Посол нам уже два представления сделал. Если мы будем дожимать решение суда, то пострадают отношения с Берлином. А наши заклятые друзья с островов не преминут этим воспользоваться.
— Товарищи, среди нас как минимум четверо юристов, — Муравский последовательно показал на Ленина, Савинкова, Чернова и себя. — Мы все знаем, насколько необходима независимость суда. И отлично помним, в какой фарс превращалась царская юстиция при давлении сверху. Поэтому я считаю категорически невозможным влезать в судебные дела с политическими решениями, иначе черт те что начнется.
— Ваши предложения? — как обычно, резко вскинулся Ленин, не любивший пространных речей.
— Передать дело в суд высшей инстанции. Разделить арестованных на группы. По кому есть неопровержимые доказательства — полноценный приговор, чтобы все поняли, как предлагал товарищ Чернов. Немецких граждан Дегера, Бадштейнера и Майзеля объявить нон грата и выслать. Тех подсудимых кто раскаялся — освободить под подписку о невыезде. Остальные дела вернуть на доследование, завершить в течение полугода.
— Еще желающие высказаться?
— Позвольте мне, — я немного подвинул катнулся вперед на любимом кресле с колесиками. — Мы, похоже, совсем забыли о профилактике. Поставили старых спецов на должности и пустили на самотек. Предлагаю систематически проводить в рамках рабочего контроля проверки, можно совместно с КБС, и отстранять спецов, если профсоюз может обосновать, что их действия вредны. И, разумеется, не только на шахтах — на заводах и фабриках тоже. Если же они прямо подпадают под статьи Уголовного кодекса, то судить по всей строгости закона. Но прошу заметить, что суд в Донбассе перегнул палку, назначив высшую меру в случаях, когда она вообще не предусмотрена.
— Да, это нужно напомнить народным судьям постановлением Верховного Суда, — поддержал меня Муравский.
На том и завершили Исполком — усилить контроль и встряхнуть старых спецов, но без жестокостей. В конец концов, у нас полно невырытых каналов, руки нужны.