– Ты должен объяснить все – сначала мне устно, потом официально для протокола, все объяснить, полностью! – Костоглазов молотил кулаком по столу для совещаний.
Совсем недавно во главе этого стола восседал Шубин, а теперь он притулился на стуле сбоку – белый как полотно, с разбитыми в потасовке губами.
– Твоя секретарша сказала правду, мы только что проверили здесь, в твоем кабинете: в твоем служебном телефоне зафиксирован номер мобильного Натальи Куприяновой, он зафиксирован дважды. И еще там значится один номер – номер салона красоты. А вот гражданин Мещерский показывает, что ему известно, что Куприянова была в салоне днем накануне убийства и звонила оттуда.
– Покойная Кира могла бы назвать имя человека, с которым разговаривала Куприянова, но не успела, – подал со своего места реплику Мещерский. – Я и шел-то к ней в салон для того, чтобы это узнать.
– Об этом потом, после, – оборвал его Костоглазов. – Погибшая теперь не свидетельница, но налицо и другие данные, которые уже невозможно игнорировать. Вот, Всеволод, твой личный сотовый, который мы только что у тебя изъяли.
– Илья, где мои таблетки, скажи, пусть вернут их мне, я должен принять свое лекарство, – глухо пробубнил Шубин.
– Ты должен объяснить мне – прокурору, а не Илье, – Костоглазов скрипнул зубами. – Объяснить мне факт того, что на твоем сотовом зафиксирован исходящий звонок на номер мобильного телефона Куприяновой. Хотя до сих пор нами не обнаружен этот самый ее мобильный, однако номер-то его мы выяснили, причем сразу же. А на твоем телефоне обозначена дата – день убийства 19 августа и время: 23 часа 12 минут. Получается, что ты звонил Куприяновой примерно за час до ее гибели. Ты должен объяснить, чем обусловлены были все эти ваши телефонные переговоры, и в частности – этот твой последний поздний звонок.
– Я не буду ничего говорить, пока мне не отдадут мои таблетки, – Шубин закрыл глаза. – Ты что, не видишь, что мне совсем плохо?
– Я вижу, что ты увиливаешь от разговора, не желаешь идти навстречу следствию. Ты что же, предпочитаешь объясняться там, на площади? – Костоглазов повысил голос. – Там, с ними предпочитаешь объясняться? Тебе мало того, что случилось в городе? Мало тебе этого, мало?!
И в ответ с улицы донесся грохот разбитой вдребезги магазинной витрины, крики, топот, свистки.
– Дело зашло слишком далеко, – прокурор Костоглазов и все в зале для совещаний тревожно насторожились. – И ситуация будет только ухудшаться, если не будут приняты кардинальные меры. Беспорядки были спровоцированы убийствами и общей нездоровой атмосферой. По делу гражданки Киры Гореловой у нас, слава богу, имеется подозреваемая, задержанная практически с поличным. Но до тех пор, пока не будет раскрыто и расследовано убийство Куприяновой, город не успокоится. На какое-то время – на день, на два – все, может, и утихнет. А потом взорвется снова с еще большими негативными последствиями. И я как прокурор этого не допущу. Я доведу это дело до конца, слышишь ты? – голос Костоглазова сорвался. – Я не знаю пока, что там у вас произошло с ней… с Наташкой, то есть с гражданкой Куприяновой, но ведь всему же городу известно, что вы с ней были… В общем, ты, Всеволод, должен все рассказать. Это нужно, это необходимо для города. И ты как мэр, как человек государственный обязан это понять. Итак, я повторно спрашиваю тебя: по какому поводу накануне убийства Куприянова связывалась с тобой, а ты звонил ей – последний зафиксированный звонок в 23 часа 12 минут?
– Это я с ней разговаривала, а вовсе не он! – послышался со стороны двери женский голос.
Мещерский увидел в дверях за спинами омоновцев Юлию Аркадьевну Шубину, с которой некогда провел такую полезную, такую познавательную экскурсию в целях развития туристического бизнеса (об этом самом «развитии» теперь, после ночного побоища и гноища, жутко было даже думать).
– Пропустите меня к мужу. Я все знаю – про этот кошмар на площади, про беспорядки. Сева, я была бы с тобой намного раньше, если бы смогла. На улицах черт-те что творилось и до сих пор творится, я добиралась сюда какими-то задворками. Пустите же меня! Сева, как ты, ты не ранен? У тебя лицо разбито, господи боже, тебя били, да? – Юлия Аркадьевна попыталась силой отстранить со своего пути ОМОН.
Она была мало похожа на ту прежнюю «мэршу» – аккуратную и подтянутую. Кое-как одетая, непричесанная, со странным лихорадочным блеском в глазах, она тоже напоминала больную, как и Вера Захаровна – ее прежняя товарка по «кругу» в комнате без окон, ныне разгромленной и загаженной.