– Ничего. – Я с усилием превозмог тошноту. – А меня вы с собой возьмете, когда туда поедете? Устроим пикник, – попытался пошутить я.
– Само собой! – весело сказал Лукаш. – Вот здорово будет! Поедем на вашей машине?
– Да. – Мы опасно отдалялись от того, что меня интересовало. – Но сперва мне надо решить свои проблемы. Помнишь, как в ту ночь у вас мы с тобой разговаривали? Ты еще подумал, что я…
– Частный детектив? – перебил он меня. Его памяти можно было позавидовать. У меня имелся шанс – сказочный, неиспользованный, огромный, дожидающийся меня вот уже неделю.
– Да. – Какое-то интуитивное побуждение заставило меня все поставить на одну карту. – Знаешь, где я провел эту ночь? В тюрьме. – Я тут же испугался, что за этим последуют вопросы. Их задал бы любой взрослый.
Но они не последовали.
– Вы сбежали? – Лукаш глядел на меня с уважением.
Я рассмеялся.
– Нет. Оттуда не сбежишь. Меня выпустили.
Мальчик выглядел разочарованным. Ему жаль было лишать меня нимба загнанного беглеца. Я поспешил все исправить:
– Но в любой момент меня могут схватить опять. И уже так просто не выпустят, если…
– Если что? – Лукаш, придвинувшись ко мне вплотную, с нетерпеливым ожиданием заглядывал мне в лицо.
– Если я не смогу ответить им на вопросы, которые мне зададут, – сказал я, удрученный мыслью, что требую от мальчика того, что свыше его понимания.
Лукаш нахмурился, потом спросил деловито:
– Это все про то убийство?
– Да.
– И вы думаете, это сделал Ольда?
Я не ответил. Меня угнетало чувство стыда, что я так безжалостно втягиваю ребенка в грязные дела взрослых. И тут вдруг я вспомнил про труп старой женщины, найденный в болоте.
– А не мог это быть он?
– Нет! – победно заявил Лукаш. – После той ссоры Ольда уехал. А дядя пошел со мной домой.
– На чем он уехал, на автобусе?
– Не знаю, наверное, автостопом. Он приехал вон на том мопеде, – мальчик оглянулся на гараж, – но у него бензин кончился. И ему пришлось его там оставить. Ох, он и злился!
Пока все было ясно. Сомнений нет, Эзехиаш умер только в среду. Я вспомнил, как в тот день видел в гараже красной виллы машину и еще что-то, похожее на небольшой мотоцикл. У меня мелькнула новая мысль.
– А почему он не взял «трабант»? И почему эта машина вообще там оказалась? Она ведь принадлежит Дроздовым?
– «Трабант» был не на ходу, – со знанием дела сказал Лукаш. – У него что-то случилось с зажиганием. Ганка еще на прошлой неделе не могла на нем уехать. Она его там оставила, а дядя Луис обещал ей отремонтировать. Дядя Луис говорил, что это коробка, которая работает на своей собственной вони, – презрительно заметил мальчик.
– И отремонтировал?
– Нет. Томаш потом сам взялся за него. В четверг, когда вы с ним подрались. Ганка сказала, что пришлось долго уговаривать полицейских, чтобы они разрешили взять машину.
Перед моими глазами возникла красная вилла в тот четверг в сумерки. От гаража шел коренастый мужчина с резиновым шлангом в руке. На этой картинке чего-то не хватало. Я осторожно вернулся к самому главному.
– А ты не помнишь, из-за чего Ольда и пан Эзехиаш ругались? Вспомни хоть что-нибудь, если ты что-то понял.
– Все я понял! – оскорбленно заявил Лукаш. – И все помню!
Я впился в мальчика измученным взглядом.
– Ольда сказал: «Оно у тебя с собой? Ты его носишь просто так в кармане?» Дядя Луис ничего не сказал, а вроде как бы захрюкал. Он вообще-то мало говорил. «Ты с ума сошел! – закричал Ольда. – Ты легкомысленный старый…» Он, конечно, хотел сказать «дурак», но потом поправился: «Ты старый человек, а так легкомысленно себя ведешь, будто совсем не понимаешь, в чем дело, будто тебя это вовсе не касается». Потом было тихо, а потом дядя Луис сказал: «Парень, я уже начинаю понимать, чего вы хотите. И ты угадал, мне до этого нет дела.
Да, я старый, усталый человек, и это письмо было для меня только гарантией спокойной старости. А поскольку до сих пор оно не принесло мне ничего, кроме всяких неприятных сцен, которые мне в моем возрасте неинтересны, то…» «То что?» – переспросил Ольда, он это так сказал, будто бы задыхался. «Письмо останется лежать в кармане, который ты считаешь недостаточно надежным тайником для этого драгоценного документа». Я прямо видел, как дядя Луис улыбается. А потом что-то как хлопнется об пол! А дядя Луис так сердито закричал: «Будь же все-таки повнимательнее!» Потом я услышал, как он семенит вокруг стола, он бегал такими быстрыми маленькими шажочками. А потом опять заговорил Ольда, да так быстро-быстро, почти что не разобрать. – Лукаш даже лоб наморщил, чтобы как можно точнее воспроизвести эту часть разговора. – Ольда сказал: «Ты не сделаешь этого… прошу тебя… отдай его мне, раз для тебя оно ничего не значит… а для меня это тоже гарантия покоя и уверенности… я уже не такой молодой, мне оно нужно, я бы хотел жениться… Обещаю тебе, что никогда им не воспользуюсь, но у меня хоть что-то будет на руках». Ольда ужасно клянчил, прямо чуть не плакал, но дядя сказал: «Нет!»
Лукаш описывал все так убедительно, что я мог слово за словом проследить, как разыгрывалась сцена между изнеженным красавчиком и непреклонным стариком. Я словно видел эту комнату, где косые лучи заходящего солнца горят на цветных стеклах семафора игрушечной железной дороги, сверкают на слезинке в глазах молодого мужчины и зажигают холодный свет во взгляде старика. Я чувствовал волнение, от которого задыхался Ольда, и усталость, сквозившую в голосе Луиса Эзехиаша.
– …Потом Ольда перестал хныкать. Я уж подумал, что он хочет уйти, и собирался потихоньку смыться, но Ольда, видно, передумал. Спокойно так сказал: «Как хочешь. Но предупреждаю тебя, если ты все оставишь, как есть, не будет тебе покоя. Не о себе говорю, я умею смириться с проигрышем. Но женщины – нет. Эта твоя бабуля тебя тоже донимает, ведь так? Я же вижу, как ты мечешься между ее домом и этим… А потом куда спрячешься? В будку к Амиго?» – Я слышал, как он зашаркал ногами, и притаился. Думал, вот сейчас Ольда вылетит оттуда пулей. Но дядя Луис вдруг сказал: «Погоди. Может, ты и прав». Они немножко помолчали, а потом зашуршала какая-то бумага. И дядя Луис сказал: «На, возьми. Только предупреждаю, покажи это кому хочешь, если думаешь, что будешь от этого что-то иметь, но потом спрячь в шкаф или замкни в сейф. А если займешься какими-нибудь махинациями, то у меня найдутся средства укоротить тебя. Ты понял?» А Ольда сказал: «Спасибо. Спасибо, ты об этом не пожалеешь. Клянусь тебе, что…» – Лукаш так вошел в роль, что поднял руку и глаза к небу.
– Клянусь, что?… – нетерпеливо переспросил я, затаив дыхание.
– Не знаю. – Лукаш был похож на Гамлета, которого посреди его знаменитого монолога перебил могильщик. – Дядя Луис сказал: «Проваливай!» Тогда я убежал и притворился, будто кормлю Амиго.
– А Ольда?
– Ушел. И мы с дядей тоже пошли ужинать.
Нет, моей голове было далеко до головы Лукаша. Если, конечно, половину из всего этого он не сочинил. Мальчик был фантазер, а одиночество располагает к фантазированию.
– Лукаш, а ты кому-нибудь рассказывал о том, что подслушал на лестнице?
– Что вы! Мне запретили. А вы меня бабушке не выдадите, что я вам проболтался? Не выдадите, правда?
– Ты с ней говорил об этом?
– Нет. Просто за ужином я спросил у дяди Луиса, про какое письмо они толковали. Бабушка тут же ухватилась и начала дядю допрашивать.
– И он ей объяснил?
– Она сама знала о письме. И рассердилась, что дядя отдал его Ольде.
Наконец-то появилась нить, связывающая смерть старой женщины со смертью Луиса Эзехиаша. Да какая там нить – канат!
– А он что ей на это сказал? – с волнением спросил я.
– Не знаю. Они начали ругаться, а меня выставили за дверь.
– Но ты ведь слышал, о чем они говорили? – в отчаянии спросил я. – Раз ругались, значит, кричали, да?