Селестин оставалась рядом. Увидев, что я пришла в себя, она спросила с беспокойством:
— Тебе лучше?
— Да, — кое-как нашла в себе силы ответить я.
— С тобой часто случаются такие припадки? — в голосе собеседницы звучало неподдельное участие, но меня в ее словах больше заботило нечто иное:
— Я не безумна! Как ты могла так подумать?!
— Нет, нет. Приступы бывают не только у сумасшедших. Я думала: может, ты больна.
Я молчала. Лишь пристально разглядывала собеседницу: такой ли она ангел, каким хочет казаться?
— Прости.
Ладно, будем считать: я тебе поверила.
— Забудь. Ты что-то говорила о моих подругах. Не могла бы ты их позвать? Я вряд ли смогу сама подойти к ним. Голова мешает, — сказала я, усмехнувшись своей шутке. Селестин вздохнула:
— Боюсь, я еще не все тебе рассказала.
— Давай перенесем разговор на более позднее время? Сейчас самое главное — пообщаться с подружками. Мне просто необходимо напомнить некоторые вещи из случившегося. Селестин же оставим на сладкое.
— Ради общения с твоими подругами? — девушка покусывала губу.
— Да, знаешь ли: мы знакомы с детства, понимаем друг друга с полуслова, — интересно: я хоть правду сказала, или, как всегда попала пальцем в небо? — так что сейчас мне необходима их поддержка.
— А как же я? — Селестин всем видом демонстрировала обиду.
Она точно что-то скрывает!
— Ты классная подруга, — делаем вид, что приняли правила ее игры — но у нас с тобой нет общих воспоминаний, о которых хотелось бы вспомнить. К тому же…
— Хватит. Я все поняла. Наверное, надо было рассказать сразу всю правду, а не довольствоваться полумерами.
Я торопливо закивала:
— Ну что, скормишь мне очередную байку, или…
Селестин провела в темнице, а это помещение было именно ею, а не комнатой для прислуги, как полагала Элен, 8 суток. Каждый день к ним заходило два человека, и приносили с собой еду. Это не были деликатесы на золотых подносах, но силы пища восстанавливала не плохо, да и голод перебивался. Пару раз являлось трое тюремщиков одновременно — в эти дни у Селестин и ее подруг появлялась новая соседка. Ни разу приходившие не перекидывались ни одним словом с заключенными. Вопросы, мольбы, просьбы — все натыкалось на глухую стену. Ни эмоций, ни чувств — черная пустота.
За прошедшие дни Селестин не увидела того, кто пленил ее, ответил на помощь черной неблагодарностью. Но девушка не жалела об этом. Что она могла ему сказать:
— Ты предатель, из-за тебя я страдаю здесь, схожу с ума, не зная, что меня ждет в будущем.
Глупо. Он сознательно шел на это. Селестин вновь и вновь вспоминала их разговор на опушке, пока, наконец, не увидела одно несоответствие: незнакомец сказал, что до Вольного 2 мили, хотя ранее как раз интересовался у нее, где оно и далеко ли до туда. Почему она не услышала, не поняла этого тогда? Прельстилась льстивыми словами? Захотела почувствовать себя желанной?
Тогда — сама виновата. Он будет прав, когда при встрече, если такова произойдет, рассмеется ей в лицо в ответ на обвинения. Хотя, скорее подобно остальным тюремщикам не проронит и слова. Можно… можно, конечно, бросится на встречу врагу и попытаться расцарапать лицо. Но Селестин мутило от одного вида крови, а уж что бы самой нанести удар — нет. Да и вряд ли ей удалось бы добраться до объекта предполагаемой мести: уже не раз сокамерницы пытались напасть на своих мучителей, но в конце пути их всегда ждало поражение. Конвоиры даже не принимали их попыток всерьез, отмахиваясь двумя-тремя профессиональными движениями.
В тот день, или быть может ночь: в подземелье не попадало ни малейшего лучика света, а попасть на улицу по объективным причинам не представлялось возможным, в камере впервые появились одновременно четверо тюремщиков. Трое из них уже были знакомы пленницам, а вот четвертого они видели впервые. Впрочем, причина такой перемены обнаружилась сразу: двоим тяжело нести три бездыханных тела. А вот троим — в самый раз. Четвертый же доставил еду. Тени (а как еще назвать особ, ходивших в черных одеяниях?) положили бездыханных девушек на, раскиданное по полу тряпье, и удалились. Пленницы бросились к новеньким и принялись их тормошить.
Двоих они довольно быстро привели в чувство, а вот третья не желала подавать признаков жизни. Ее, в конце концов, оставили в покое. От двух других они узнали имя — Элен, но о том кто она не было сказано ни слова. Так же Лиса и Клоди, а именно так представились девушки, обошли и самих себя: "Ну, что вы, мы такие незначительные персоны, что не стоит и говорить", очень многих при этом обидев: