— И потому я, стало быть, должен срубить её под самый корешок?
— Верно понял.
— Только в песне мужичок не сам пришел в лес. Его лошадка завезла, на дровенках. «Нива» — она, конечно, повышенной проходимости, но насчет снега по лесу — сомневаюсь.
— А ты не сомневайся. Мы б тебя одного и не пустили, на съедение-то. Рано ещё. А насчет машины — зачем нам машина, когда у нас Митроша есть.
— Какой Митроша? — спросил я, потому что должен был спросить.
— Это наш мерин, чичиковский, в общественном пользовании. И сани тоже есть. Так что я запрягу завтра с утра Митрошу, и мы втроем — ну, если вы не против — отправимся того… Рубить. Под самый корешок. Раньше с нами Петр Кузьмич ездил всегда, ну, вы его видели, он в углу сидел с Раисой Максимовной и помалкивал, он вообще последние годы немногословен. А давеча заболел. В поясницу вступило. Куда ему в лес! Вот мы тут подумали — а вдруг вы согласитесь? Дело, в общем, не тяжелое, часа три займёт от силы…
Дед Афанасий говорил, и с каждым словом я всё больше и больше убеждался, что дело здесь не в ёлке.
— Насколько мне известно, ни в прошлом, ни в позапрошлом году никакой ёлки здесь не устраивали.
— Ну, не устраивали, — не смутился дед Афанасий. — А сейчас решили устроить. Чего себе отказывать, другого случая может и не быть. Опять же ребенку радость, Пыре.
— Отлично, — сказал я. — Топор у меня есть, транспорт ваш, всё понятно.
Образ мерина Митроши — этого чичиковского наследства — вызвал в памяти строки Гоголя, переплетённые с реальностью: животное, чья спина напоминала атлас автомобильных дорог, пройденных и непройденных, чьи глаза хранили туманное спокойствие существа, видевшего слишком много зим. Сани же, скрипящие как кости старика при вставании с постели, казались частью какого-то сюрреалистического обряда — перенесения не ёлки, но самого Времени из леса в деревню.
— А волков вы не бойтесь: и я, и Семен Петрович при ружьях будем. Волк — он умный, отличает ружьё от швабры, и потому даже близко не подойдет. Издалека, может, и посмотрит, любопытные они, волки, особенно зимой. Но их даже Митроша не боится, ну, почти не боится. Ближе к людям держится, так оно и хорошо.
— Я тоже буду ближе к людям, — пообещал я, и на этом деловой визит завершился, оставив послевкусие недоговорённости, словно чаинка, застрявшая в складке нёба.
Дед Афанасий и капитан Корзунов, поблагодарив за чай, ушли восвояси, их силуэты растворились в снежном мареве, как две капли чернил в графине с молоком. Дед Афанасий напевал «лесорубы, ничего нас не берет, ни пожары, ни морозы», капитан же не сказал и дюжины слов, только поздоровался и попрощался.
Я подошёл к окну. Снег падал крупными хлопьями, словно небо листало бесконечную книгу с чистыми страницами. Завтрашний день висел в воздухе, как недопетая нота, а где-то в трёх верстах, в ельнике, дремала наша будущая ёлка — зелёная принцесса в ледяном дворце, ещё не ведающая, что её судьба уже прописана кривым почерком человеческого желания.
Лесоруб, стало быть, им нужен. Слово это повисло в воздухе, вибрируя металлическим отзвуком, будто удар клинка о наковальню. Лесоруб — не дровосек, заметьте. Первый рубит живое, второй — мёртвое. Полежав и поглядев варианты, смутные и неопределённые, я пошёл за топором. У меня их три: собственно топор, колун, и маленький плотницкий топорик для тонкой работы. Инструменты неухожены, видно, давно не в деле — их рукояти хранили отпечатки чужих ладоней, словно глиняные таблички с клинописью забытого племени. Я привёл инструменты в рабочую готовность — по мере компетенции, разумеется. Профессиональный плотник или лесоруб вряд ли бы оценил мои труды более, чем на тройку, но в наши дни честное «удовлетворительно» ещё поищи — оно прячется меж поддельным золотом показного совершенства и свинцовой тяжестью откровенной халтуры.
Я, исходя из правила «лучшее — враг плохого», повозился немного дольше, чем планировал, но время моё, непокупное, не жалко. Впрочем, эта сакраментальная фраза, как старая монета, стёртая бесконечным повторением, внезапно явила свой оборот: а не есть ли само «непокупное время» самой дорогой валютой, которую мы неосмотрительно тратим на фальшивые сувениры вечности?
Оно, конечно, настораживает. Вывезут этак в лес, да при ружьях, а потом — «да волки съели», ежели кто спросит. Да кто и спрашивать-то будет? Вопрос этот, подобно перезревшему плоду, упал в тишину комнаты, расплескав соком паранойи. Но знал — не того стерегусь. Страхи, как и волки, охотятся стаями — пока гонишься за одним, другие уже окружают тебя, дыша ледяными облачками на твой затылок.