А — кого следует стеречься? Чего. Объекта неодушевленного, неумолимого. Я и не собирался умолять, между прочим. Хотя сама грамматика предательски шептала: «объекта» — мужской род, значит, всё-таки одушевлённый?
Я решил обойти деревню. В смысле — вокруг. По внешнему кольцу. Встал на лыжи (да-да, с домом продавались и лыжи, древние, с полужесткими креплениями, натуральное дерево и палки бамбуковые — артефакты эпохи, когда прогресс ещё не успел согнать первозданность с её снежного пьедестала) — и не спеша, любуясь окрестностями, шёл себе и шёл. Каждый поворот пути открывал новые перспективы, словно листал страницы иллюстрированного журнала, где заснеженные ели выступали инициалами, а следы зайцев — заметками на полях вдумчивым читателем.
Впитывал приграничье. Словно спутник, делающий первый оборот вокруг Луны. Что там, на той стороне? Или язык после хорошего удара ощупывает зубы. Все ли на месте, много ли потерял? Эта аналогия, внезапно вспыхнув, осветила подсознание короткой вспышкой — да, именно так мы исследуем реальность: болезненными тычками в тёмные углы бытия, подсчитывая утраты по смутной памяти о целостности.
Вернулся затемно. Волков не встретил. Если не считать того серого призрака вдали, что мог быть и тенью, и игрой усталых глаз, и метафорой, принявшей на мгновение телесную форму — ведь в этих краях даже пустота обладает способностью материализоваться.
Глава 6
Под самый корешок
— Тут, товарищи курсанты, — произнёс наш наставник по стрельбе, капитан Ермаков, поправляя фуражку с потёртым околышем, — многие из вас, зелёных, да и седые штабисты, любят препираться, словно торговки на базаре: какой пистолет благороднее — «глок» ли австрийский, «беретта» ли итальянская, «зиг зауэр» ли немецкий, а то и вовсе заокеанская диковинка — «орел пустыни»? Суета сует! — Он хлопнул в ладоши, отчего вздрогнула даже пыль, застывшая в луче сентябрьского солнца. — Лучший пистолет — тот, что ныне в руке вашей дрожит, коли, разумеется, рука сия научена не дрожать. А ежели не научена — хоть золотом инкрустируй, толку не будет.
Капитан замолчал, окинув нас взглядом, словно ястреб, высматривающий добычу среди сухостоя. Мы, два десятка курсантов, стиснули зубы, будто ожидая приговора.
Зачем метеорологу, спросите, курс пистолетной стрельбы? Сокурсники, те шептались в курилках, строча догадки на забеленных окнах: «Шпионаж! Диверсии! Секретные миссии в тылу врага!» А я молчал. Знал, что капитан Ермаков, защитив диссертацию о «психологии стрелка в условиях асимметричного конфликта», был зятем самого генерала Пильгуя-Воронцова. Вот и выпросил нас, двадцать душ, в подопытные кролики — «контрольную группу», как он величал, — дабы доказать, что даже метеорологи могут стать убийцами, если их правильно дрессировать.
Пока прочие курсанты, нарушая устав, упивались в кабаках дешёвой сивухой в компании дев, чья красота крепла с каждым выпитым стаканом (на младших курсах — тайком, на старших — с циничным блеском в глазах), мы маршировали в тир. Сто патронов в день, триста в неделю — понедельник, среда, пятница. Капитан не щадил ни пороха, ни наших нервов. Мишени его конструкции — не просто картонные силуэты, но бесовские изобретения: они бегали по рельсам, подпрыгивали на пружинах, рычали из динамиков, а иные даже «стреляли» в ответ световыми зайчиками. «Чтобы не расслаблялись, — пояснял он, — война — не балет».
Между стрельбой капитан читал нам проповеди, тыча пальцем в экран ноутбука — диковинку тех лет, вызывавшую благоговейный трепет. «Вот, — гремел он, — чему учат человека!» На экране мелькали сцены из боевиков: герои, прячась за хлипкими диванами, палили наугад, словно салютуя собственной глупости. «Пули — не конфетти! — ворчал Ермаков сердито. — Чем хуже стрелок, тем жирнее кошелёк оружейных баронов. А вот идеал…» Тут он включал «Белое солнце пустыни», и мы, затаив дыхание, следили, как Сухов, падая в песок, расстреливал басмачей с математической точностью. «Вот она, поэзия мастерства! — восклицал капитан. — Ни одной лишней пули!»
И мы падали — на бетонный пол тира, на колени, на локти, стреляя в прыжке, в кувырке, с закрытыми глазами. Руки дрожали, плечи ныли, а капитан ходил между нами, как тень Рока, повторяя: «Война не спросит, удобно ли вам!» Со временем мишени начали падать чаще, но стопроцентного попадания не достигал никто. Я, обладая даром холодного предвидения, мог бы стрелять получше многих, но принцип «не высовывайся», вбитый в меня с детства, держал палец на спуске осторожности.