Теперь же, спустя годы, в моей руке — рядовой «Макаров», даже не модернизированный. Восемь патронов в магазине, четыре магазина на поясе — тридцать два выстрела. Целый взвод, если верить арифметике. Но война — не учебник. Реальный противник не станет, как картонная мишень, ждать, пока я прицелюсь. Он ответит огнём, и меня тогда хватит на секунду, много на две. Против горстки пьяных хулиганов — да, я король. Но против вооруженного противника…
И, глядя на тусклый блеск ствола, я ловлю себя на мысли, что капитан Ермаков, со всей своей наукой, так и не ответил на главный вопрос: можно ли из метеоролога сделать убийцу? Или мы, как те мишени, лишь бегаем по рельсам чужого эксперимента, рычим и стреляем в пустоту, пока настоящая гроза копится за горизонтом?
Впрочем, никаких противников не ожидалось. Волки — разве они противники? Или волки просто проявление сил природы? Хорош вопросец, хорош.
Развлекая себя терпким калмыцким чаем, что парил над алюминиевой кружкой клубами дымчатой волшбы, я прислушивался к тишине, нарушаемой лишь потрескиванием печи да редкими шорохами ветра за окном. Время, словно завороженное морозным узором на стекле, тянулось неспешно, будто ждало, когда сама земля, укрытая снежным саваном, подаст знак к движению. Митроша запаздывал, но в Чичиковке, где жизнь текла по законам, написанным не календарем, а сменой сезонов, да криками петухов, это было в порядке вещей.
В одиннадцать пятнадцать, когда снег по-прежнему валил, выполняя план по осадкам уже за январь, мы тронулись. Сани тихонько скрипели, будто жаловались на тяготы зимнего пути. Дед Афанасий, завернутый в тулуп, похожий на древнего волхва, держал на коленях тульскую двустволку — реликвию времен, когда медведи еще ходили в эти леса не как призраки, а как хозяева. Капитан, даже здесь, в глухомани, строгий и подтянутый, был за возницу, а я, городской скиталец, сидел куль кулем на ворохе соломы, с топором, да ПМ под ватником. Ватник знатный, пахнущий фабричной свежестью. Купил там же, где и радиоприемник. Со стороны, будь мы запечатлены взглядом спутника, плывущего в ледяном космосе, картина вышла бы идиллической: мужички едут рубить ёлку — символ жизни, что даже в стужу не теряет зелени.
— Мать у Пыри, Катька, в Калининграде живёт, — заговорил дед внезапно, словно продолжая внутренний монолог, прерванный дремотою. — Не в том, что под Москвой, а в том, где Кант кости свои упокоил. А отца Пыри… — он хмыкнул, и морщины на лице сплелись в сеть тайн, — может, сама Катька не знает. У неё СПИД, у Катьки-то. А всё одно на жизнь зарабатывает этим самым делом. Пыря здоров, это точно. Ты восемь лет назад где был? — спросил он, повернув ко мне лицо, изборожденное прожитыми зимами.
— Это в семнадцатом или в восемнадцатом? — просил я, чувствуя, как холод пробирается под ватник.
— Давай оба.
— В семнадцатом служил в Сирии, в восемнадцатом — на Чукотке, где ветер с океана ножом режет.
— Эк вас, метеорологов, носит, — усмехнулся дед, поправляя рукавицы. — Танки там тоже видел?
— Видел, — кивнул я, вспоминая ржавые остовы, торчащие из тундры, слове зубы погибшего Левиафана. — То, что от них осталось. А осталось много. Броня, пробитая временем, люки, заросшие мхом…
— Девяносто девятая мотострелковая дивизия, — вступил капитан, и голос его прозвучал, как команда. — Сорок два танка. Краса и гордость нашей армии.
— Аляску, поди, вернуть хотели? — дед прищурился, будто пытался разглядеть в капитане тень давних сражений.
— Выполняли поставленные задачи, — отрезал тот, и слова его повисли в воздухе, как ледяные иглы.
— А сейчас, значит, не выполняют?
— Ты меня не спрашивай, я на Чукотке не был. Про дивизию слышал, да все танкисты про неё слышали в то время. А что сейчас — откуда ж мне здесь, в Чичиковке, знать. Здесь даже карты иные: где лес кончается, там и край света.
— А ты, поди, знаешь? — дед повернулся ко мне, и в его глазах мелькнул огонек любопытства, словно у закоренелого врага-белогвардейца, притворявшегося пролетарием все годы советской власти, при виде офицеров.
— Знаю. Но не скажу.
— Это почему ж?
— Болтун — находка для шпиона.
— И где же тут шпионы? — фыркнул дед, жестом обводя бескрайние снега, где лишь вороны да зайцы-беляки нарушали безмолвие.
— Я тут человек новый. Не знаю. Но читал, что по Марсу американские машинки бегают, картинку передают, звук, анализы делают. На Марсе! А сделать тележку, чтобы тут, на Земле ползала, куда проще. Вон сугроб, — я ткнул рукой в белизну, слепящую глаза, — а внутри, может, автоматический шпион. Размером с зайца. И выглядит, как заяц. Или как ёжик. Перископ выставит — и с километра газету читать может. И всё слышит, особенно когда вокруг такая тишина… — я замолчал, давая словам осесть, как снежинкам на варежке.