Умирая в объятиях своего мужа, великого «трудного» поэта Англии Роберта Браунинга, не менее великая поэтесса «туманного Альбиона» ЭЛИЗАБЕТ БАРРЕТТ БРАУНИНГ на его вопрос: «Как умирается?» — ответила: «Прекрасно». Они были в браке уже 14 лет, но их медовый месяц, начавшийся во Флоренции, всё ещё продолжался. Засыпая, Элизабет протянула мужу руки, он обнял её и держал, пока она не очнулась. «Ты так добр ко мне, Роберт. Если бы ты только мог обнимать меня так… всегда…» Она прижалась головой к его щеке, и, когда он спросил её: «Правда?», она уже ему не ответила.
«Мне хорошо», — сказала умирающая от рака ЖЕННИ МАРКС своему мужу, другу и товарищу Карлу Марксу. Дочь барона Людвига фон Вестфалена и сводная сестра министра внутренних дел Пруссии Фердинанда фон Вестфалена, она умирала в нищенской квартирке беднейшего района Лондона. Рано утром, когда Маркс, едва оправившись от своей болезни, впервые за три недели подошёл к её кровати, они были как в молодости — он влюблённым молодым человеком, а она возлюбленной юной девой. «Её глаза были краше и ярче, чем когда-либо раньше». Женни оставалась в полном сознании до последней минуты жизни, а когда уже не могла говорить, сжала руки детей и мужа и попробовала улыбнуться. Но последними её словами, обращёнными к мужу, были: «Мне хорошо». По другим, однако, источникам, последние слова Женни были криком невыносимой боли: «Карл, сил моих больше нет!» После чего она тихо почила. На её похороны на престижном Хайгейтском кладбище в Лондоне Карл Маркс не пошёл. Он не верил в загробную жизнь, равно как и в их встречу после смерти.
«Трудно ли тебе умирать?» — спросила поэта ВЕЛИМИРА (ВИКТОРА) ВЛАДИМИРОВИЧА ХЛЕБНИКОВА няня его друга, художника Петра Митурича. «Да, — ответил „вечный узник созвучий“. — Трудно». Словотворец, внесший в поэтический язык 16 тысяч новых слов, лежал в предбаннике глухой баньки в селе Санталово, Новгородской губернии, в которую его положили, когда от него отказалась городская больница. Речь умирающего от гангрены «застенчивого пророка», сделалась затруднённой, дальнейшие слова понимались уже с трудом: «Мне снились папаша и мамаша. Мы были в Астрахани… Пришли домой к двери, но ключа не оказалось…» Потом Хлебников попросил настойки и заметил: «Я знал, что у меня дольше всего продержится ум и сердце». Маленький деревенский мальчик принёс ему букет васильков, и Хлебников произнёс последние слова: «В цветах вижу знакомые лица…» Ночью прилетел чёрный ворон и клювом стучал в окно предбанника. А наутро в 9 часов Хлебников перестал дышать. Незадолго до этого, предчувствуя близкую кончину, он написал: «Я умер и засмеялся». Ему было 37 лет, столько же, сколько Пушкину, Рафаэлю и Байрону в час смерти. На крышке его гроба художник Митурич вывел голубой краской: «Первый Председатель Земного Шара».
«Как умирается? — спросили и американского актёра-комедианта ЭДМУНДА ГВЕННА. — Наверное, тяжело?» — «Да, тяжело, — вздохнув в последний раз, ответил тот. — Но не так тяжело, как ломать комедию».
«Да уж, не хотел бы я умирать дважды, — согласился с ним некий костоправ РИЧАРД ФЕЙНМАН. — Ведь это такая тягомотина».
«Да уж, изрядная скукотища, — был того же нелестного мнения о смерти и лорд ЭДУАРД ФРЕДЕРИК ВУД ГАЛИФАКС, виконт, вице-король Индии и министр иностранных дел Великобритании по прозвищу „святой лис“. — Да уж!»
«Всё это такая ерунда», — словно поддакнул им великий американский продюсер ЛУИС МАЙЕР, могущественный владелец всемирно известной голливудской киноимперии, знаменитой студии «Метро-Голдвин-Майер». И добавил: «Ничего-то путного. Ничего-то путного…» И умер в окружении фотографий любимых им кинозвёзд Греты Гарбо, Вивьен Ли и Мэрилин Монро. Это про них он говаривал: «Дайте мне хорошенькую мордашку, и я сделаю из неё „звезду“. Образование, талант — это не суть важно». И то верно.