Ещё одну героиню Жиронды, госпожу министершу МАРИЮ-ЖАННУ ФИЛИПОН, по мужу РОЛАН, вывезли из тюрьмы Консьержери, последней станции перед смертью, в пятом часу вечера. Её везли в позорной телеге, но она ехала как на праздник, в белом платье, с распущенными волосами. Народ встречал её криками ненависти: «На гильотину! На гильотину!» Особенно неистовствовали женщины, грозившие ей кулаком. Телега остановилась у самой лестницы эшафота, короткой и крутой, но даже вид гильотины не заставил мадам Ролан побледнеть. Когда её стали привязывать к доске, она подняла голову, взглянула на громадную статую Свободы и сказала свои знаменитые слова: «О, свобода! Сколько же преступлений совершается твоим именем!» Да, жирондисты умели умирать и знали, что сказать на прощание жадному до фразы Парижу.
Террорист ДЖУЗЕППЕ ФИЕСКИ, покусившийся было на жизнь семьи Луи-Филиппа, «доброго короля доброго народа», шёл на лобное место в одной рубахе и босиком, а день в Париже выдался холодный. «Что, у тебя нет и редингтона?» — участливо спросил корсиканца один из подручных палача. «О, мне недолго придётся мёрзнуть», — успокоил его тот. А затем воскликнул: «И зачем я не оставил своих костей под Москвою, вместо того чтоб дать себе отрубить голову на родине…» А когда его уже подвели к гильотине, обратился к собравшимся вокруг эшафота на площади Святого Иакова зевакам: «Заявляю тому, кто из вас поднимет мою голову: она принадлежит не тебе! Я отдаю её моему защитнику, господину Лавока, душу — богу, а тело — земле». И очень спокойно склонил голову под нож.
«Ваше Величество», — склонил голову в глубоком поклоне перед Людовиком Четырнадцатым ЖАН РАСИН. И это были последние слова, услышанные от него в Версале. Король-Солнце в глубокой задумчивости о судьбах Франции не заметил её величайшего поэта и драматурга и прошёл мимо, даже не подняв на него глаза. Невыносимо оскорблённый и донельзя уязвлённый его невниманием, Расин, «человек, подверженный страстям», ни с кем не попрощавшись, покинул дворец, вернулся домой, на улицу Гранд-Фрипри, к любимой жене, Екатерине Романа, и семи чадам и слёг в постель. «Нельзя ли избавить меня разом от болей в печени и от жизни?» — спросил он врача Додара, пользовавшего его. А навестившему его поэту Буало, «лучшему человеку в мире», сказал: «Как же я рад, что умираю первым, раньше тебя». Сыну Жану-Батисту он признался: «Будь у меня выбор между жизнью и смертью, я бы и не знал, что избрать, — слишком уж поздно». Последним его словом, произнесённым им несколько раз подряд около четырёх часов утра 21 апреля 1699 года, было: «Тишина… тишина… тишина…»
Простая, умственно слабо развитая, но храбрая и неустрашимая крестьянка из Лотарингии, девятнадцатилетняя ЖАННА д’АРК, освободительница Орлеана и десятка других французских городов от англичан, поминала перед смертью господа. «Не покидай меня, Господи, прошу тебя, — говорила она, перед тем как подняться на обложенный дровами каменный эшафот на площади Старого рынка в Руане. — Ты же не хочешь, чтобы меня сожгли. Не тело своё хочу спасти, но душу. Я была всем тем, чем считала себя вправе быть, когда сражалась за правое дело. Да, я готова». Восемьсот английских солдат оцепили площадь, оттеснив зрителей далеко от эшафота. Окна домов, выходивших на площадь, были закрыты деревянными ставнями. Перед смертью Жанна сменила мужской боевой костюм, в котором воевала, на женское платье. Лицо её было скрыто широким капюшоном. На высоком бумажном колпаке прописаны были вины её: «Жанна, называющая себя Девой, вероотступница, ведьма, окаянная богохульница, кровопийца, прислужница сатаны, раскольница и еретичка». «Молитесь за меня», — попросила она собравшихся горожан. Народ рыдал, даже судьи прослезились. Около полудня нетерпение овладело английскими солдатами: «Что ж вы, церковники? Не обедать же нам здесь!» Двое из них влезли на помост и схватили несчастную. Бальи едва успел вымолвить палачу: «Делай своё дело». Тот поджёг дрова. Когда занялся огонь костра, Жанна сказала епископу Пьеру Кошону, отъявленному фарисею, который был главным из её 63 судей: «Падре, я умираю по вашей вине. Я вызываю вас на Божий суд. А теперь отойдите, пожалуйста, в сторону, я хочу видеть распятие». Потом попросила руанского палача Жоффруа Теража: «Дайте мне крест». Тот протянул ей две скрещенные хворостины. Когда языки пламени стали подбираться к ней, Жанна, не сводя глаз с распятия, которое держал перед ней сердобольный инок, прошептала: «То был Бог, кто направлял меня, и я теперь возвращаюсь к нему. Слава Иисусу!». Кто-то в толпе ротозеев воскликнул на это: «Да она святая!» Кто-то, наоборот, закричал: «Она — ведьма!» — и бросил в костёр под ноги Жанны чёрную драную кошку. Епископ Кошон заметил: «Плоть сжигаемой еретички приятно щекочет мне ноздри». После казни палач, разгребая угли, увидел, что сердце Жанны, «большое и доброе», осталось не тронуто огнём. Он положил его вместе с пеплом в мешок и ночью, тайком бросил в Сену, у Руана очень полноводную. Жанна была казнена католической церковью 30 мая 1431 года как колдунья. В 1920 году та же церковь канонизировала её, «руанскую мученицу», как святую.