Рождество 1993 года выдалось в Швейцарии очень холодным, но солнечным. Каждый день американская киноактриса ОДРИ ХЕПБЁРН в свитере и тёплом пальто выходила в свой обожаемый сад на вилле Толошеназ и сидела там, вдыхая морозный воздух и подставляя лицо солнечным лучам, и, казалось, была счастлива. И это после двух сложнейших операций! Она ещё давала подробные наставления садовнику Робу и сыновьям, за какими растениями проявлять особый уход. Но однажды сделала над собой последнее усилие. «Я так устала. Впору утопиться», — прошептала она. Потом впала в забытьё, а придя в сознание, с трудом произнесла, обращаясь к тем, кто стоял подле её постели: «Они ждут меня… ангелы… они ждут меня… чтобы работать на земле…» И последние слова обратила Луке: «Прости, но я готова уйти…» Дочь английского банкира и голландской баронессы, необыкновенная женщина, в прошлом фотомодель, манекенщица и танцовщица, ставшая великой актрисой, Одри умерла спокойно, не испытывая мучений.
А вот СТЭНЛИ БОЛДУИН, дважды премьер-министр Великобритании, к смерти готов не был. «Я уверен, что нас призывают только тогда, и лишь тогда, когда мы сами к этому готовы, — уверял он друзей за званым обедом. — А я ещё вовсе не готов». К этой теме он вернулся 13 декабря 1947 года, который провёл в гостиной своего дома с дочерью Дианой. В этот вечер он был приятно оживлён и весел, и речь его блистала прежним юмором. Как всегда, вскоре после десяти часов, он встал, чтобы отправиться на покой, и на прощание сказал Диане неожиданно и очень просто: «Ну, теперь я готов». Так оно и оказалось. Когда на следующее утро слуга поднялся в спальню хозяина, то добудиться его уже не смог. «Конец отца был благословенно мирным и безболезненным», — отметила Диана.
А последние слова самоубийц!
Ведь каждый пятый из наложивших на себя руки оставляет их — то ли губной помадой на зеркале, как кино-дива ЛУКЕРЬЯ АШМАРИНА; то ли старческим убористым почерком на листке мелованной бумаги с золотым обрезом, как ДЖОН ВАСИЛЬЕВИЧ СКОРОВАРОВ.
«Удачи и доброй ночи», — нацарапал на стене студии неверной рукой алкоголика величайший художник-абстракционист современной Америки МАРК РОТКО (выходец из Двинска МАРКУС РОТКОВИЧ). Потом зашёл в ванную комнату, а утром его нашли там на полу покончившим с собой. Чего не хватало ему, востребованному, заваленному выгодными заказами на его гигантские полотна, ни на что не похожие?! «Манхеттэн победил Марка», — объяснили сведущие люди.
А наш СЕРГЕЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ ЕСЕНИН, «демон крестьянской поэзии», написал последние строки своих предсмертных стихов собственной кровью из вскрытой вены, окуная в неё казённое железное перо:
В этом не было ни дурной позы, ни дешёвой мелодрамы. Просто-напросто горькая необходимость: в ту декабрьскую ночь у поэта в кармане не оказалось карандаша, а в стеклянной гостиничной чернильнице пересохли чернила, и ему пришлось обмакнуть ржавое перо в собственную кровь. Сколько же кровушки-то ушло! Врачи говорят, что много. Ведь поэт написал кровью не только восемь строк своего прощального стихотворения, но ещё исписал ею и кафельные стены в ванной комнате ленинградской гостиницы «Англетер». В этой гостинице он уже останавливался с известной балериной Айседорой Дункан, своей очередной женой. Соседи Есенина по его 5-му номеру слышали в роковую декабрьскую ночь, как он напевал: «Ах, доля-неволя, глухая тюрьма. Долина, осина. Могила темна…» А потом: «Сергей Есенин обернул вокруг своей шеи два раза верёвку от чемодана, вывезенного из Европы, перекинул её на трубу парового отопления, выбил из-под ног табуретку и повис лицом к синей ночи, смотря на Исаакиевскую площадь». По другой же, менее распространённой версии, Есенин был убит Яковом Блюмкиным, заплечных дел мастером Льва Троцкого, — по заданию последнего. Что, однако ж, представляется маловероятным.
А один вот просто написал мелом на стене дровяного сарая: «Простите, но здесь, внутри, висит мой труп. Заберите его и известите полицию».