— Калли... — не выдерживает Адам.
— Дай ей закончить, — отрезает Уилл.
Адам проводит ладонями по лицу.
— Извини. Продолжай.
— Спасибо. Так вот, прямо перед Новым годом Ник ошарашил меня предложением руки и сердца на семейном ужине. Я ответила отказом, — тут же добавляю я, замечая бурю, готовую вырваться наружу из Уилла и Адама. — И, естественно, без последствий не обошлось. Было много криков и взаимных оскорблений. Родня Ника принялась обвинять родителей в отказе. Это возымело эффект разорвавшейся бомбы, и начался кромешный ад.
— Родители Ника выставили меня из квартиры, за которую, как выяснилось, сами же и платили. Отец рвал и метал, обвинял меня, так что пришлось пару ночей перекантоваться в машине, пока все немного не улеглось. А когда в следующий понедельник я явилась на работу, ждал новый удар.
— Господи, куда еще-то хуже? — Адам поднимает взгляд к потолку, но тут же вскидывает ладони в защитном жесте. — Знаю-знаю, молчу.
Я глубоко вздыхаю. Наступает самая неприятная часть.
— Я всегда увлекалась фотографией и смогла по-настоящему раскрыться в колледже, когда отец не стоял над душой. Тогда в отношениях с Ником все складывалось отлично, и я... сделала несколько не совсем приличных снимков, — я морщусь, не решаясь встретиться взглядом ни с одним из них.
— Но пока пыталась дать всем передышку, прежде чем забрать вещи, Ник напечатал сотни снимков. И развесил их по фирме. В каждом отделе, холле, на рабочем столе, в кабинетах, туалетах – повсюду висели мои голые фотографии. Знаю, вы скажете: подобное чистой воды уголовка. Вот только дорогой папочка заявил, что я вылечу с работы и окажусь на улице, если подам в суд. Видите ли, нужно «сохранить лицо», ведь я сама виновата, что сфотографировалась.
— И по какой-то безумной причине я согласилась. Не знаю почему, но он же отец, вот и уступила. Я пыталась собрать снимки, но сделать это оказалось попросту невозможно. И, как вы понимаете – учитывая распускавших руки придурков, о которых говорила ранее, – начался ад наяву. Каждая женщина смотрела так, будто у меня на груди клеймо, а каждый мужчина считал порнозвездой. Напрямую никто не нападал, но сальные намеки и приставания зашли настолько далеко, что до рукоприкладства оставалось полшага.
— Я попыталась поговорить с отцом – с генеральным директором, на минуточку, с родным отцом! – но тот лишь отмахнулся: «Как себя ведешь, так к тебе и относятся». И тогда я вышла из офиса, забралась в дом к Нику, собрала самое необходимое и прилетела.
Наконец я перевожу дух. Казалось, возможность выговориться принесет облегчение, и вроде бы так оно и есть. Но теперь тяжелый ком сместился из груди в живот. Я доверила самым важным мужчинам в своей жизни темные тайны. И кошмар снова начинает давить.
Я поджимаю губы, давая понять, что закончила, и встречаю взгляды Адама и Уилла – те смотрят в полном ошеломлении. Я все понимаю: уложить в голове подобное непросто, поэтому даю им время.
— Я... я, хм... — Адам с трудом подбирает слова. — П-почему ты ничего не рассказала? Я же твой брат, Калли! Почему молчала?!
— Эй, остынь, — пытается урезонить Уилл, когда Адам срывается на крик.
— Не остыну! Калли, ты прошла через это в одиночку и даже словом не обмолвилась! Могла позвонить! Почему терпела?!
— Потому что ты сбежал, Адам! Ты, мать твою, вырвался! Думаешь, я не понимала, откуда те синяки? Думаешь, не слышала ора и ругани? Я ни за что не стала бы тебя втягивать. Переезд был крайним шагом. Последним шансом. Поэтому, черт возьми, я ничего и не рассказала!
В комнате воцаряется гробовая тишина. Адам, здоровый, как медведь, на глазах будто сдувается. Он разворачивается, хватает одну из деревянных бит и начинает остервенело колотить по ближайшему шкафчику.
От первого же оглушительного удара по телу пробегает крупная дрожь, и Уилл крепко прижимает меня к своей груди, удерживая в объятиях до тех пор, пока бита, наконец, не разлетается в щепки.
— Я возмещу ущерб, — безэмоционально роняет Адам и выходит, не оборачиваясь.
Когда дверь с грохотом захлопывается, я снова вздрагиваю, и Уилл сжимает меня еще сильнее.
— Все хорошо, ему просто нужно остыть.
— А тебе? — я упираюсь подбородком ему в грудь, встречаясь взглядом. — Тебе нужно время?
— Калли, время вдали от тебя – последнее, что мне нужно. Только то, что держу тебя в объятиях, удерживает от кровавой бойни.
Я издаю болезненный смешок.
— Я стану твоим алиби.
Уилл обхватывает ладонями мою голову.
— Послушай. Если тебе хоть раз позвонит отец – отдавай трубку мне. Если Ник попытается заговорить на матчах – сразу ищи. Черт возьми, да хоть на больничный уходи перед игрой в Чикаго! Никогда больше не терпи этих ублюдков. И плевать, если завтра решишь поставить точку в происходящем между нами: узнай я хоть когда-нибудь, что ты снова влезла в то дерьмо – из-под земли достану и верну обратно.
— Похищение? Довольно смелый ход.
— Не шути, Калли. Я предельно серьезен. Готов выбросить в урну карьеру, лишь бы ты не возвращалась к тому аду. Пообещай. Я должен услышать, что больше никогда и ни за что ты не позволишь хоть как-то управлять своей жизнью.
Сердце сжимается от боли, а к горлу подступает огромный, мешающий дышать ком.
— Знаешь, когда жила в Сиэтле, я занималась с психотерапевтом, и одно время меня разрывало от злости. Хотелось отомстить, хотелось, чтобы они почувствовали ту же боль. Но потом терапевт сказала, что иногда лучшая месть – это просто жить счастливо. Потребовалось время, чтобы принять это, да и сейчас порой забываю, но я хочу такого финала.
Уилл вздыхает и приникает губами к моему лбу. Замирает, а я зажмуриваюсь, впитывая каждое мгновение.
— Я тоже этого хочу, Огонек.
День тянется мучительно долго. Тренировка заканчивается в полдень, но Адам отказывается даже смотреть в мою сторону. Дорога в машине до дома Джетта и Уайлы проходит в тяжелом, гнетущем молчании. Ужин выходит не менее натянутым, и лишь четырехлетняя малышка без умолку трещит за двоих: к счастью, в силу возраста она совершенно не умеет считывать обстановку.
После ужина Джетт уводит Адама и Уилла в спортзал на «тренировку». Все прекрасно понимают: это лишь предлог, чтобы дать нам с братом немного перевести дух и побыть вдали друг от друга. Натянутость ощущается дико – если вообще можно так назвать. Избегание? Раздражение? Или, может, разочарование? Даже не знаю. Но каждой клеточкой тела я порываюсь извиниться. Хотя головой-то понимаю: просить прощения не за что, да и заставь я себя – язык не повернется. Помню, как мне было больно, когда в зрелом возрасте дошло, откуда на самом деле у Адама ссадины и синяки, ведь и он словом не обмолвился. Так что я не жалею о своем решении и по-прежнему считаю, что поступила правильно.
— Держи, — Уайла протягивает бокал вина, после чего ставит на журнальный столик две бутылки. — Стиви наконец-то легла спать, так что, по-моему, самое время как следует поплакать в компании бокальчика мерло.
Я делаю внушительный глоток, заторможенно уставившись в пустоту.
— Ты же ненавидишь мерло.
— Поэтому себе налила кое-что другое, — Уайла тянется к столику за бокалом, который я сразу и не заметила. — Виски с колой. Ты же знаешь мою слабость к хорошему виски.
Внезапно вырвавшийся смешок застает врасплох.
— Пей, а я уж лучше останусь при своем, — с этими словами я щедро подливаю в бокал.
— Значит, все рассказала?
— Угу. И прошло, как видишь, не гладко.
— Адаму нужно это переварить. Я тоже в свое время узнавала шокирующие подробности о том, через что пришлось пройти сестрам, и это дико выбивает из колеи. Когда понимаешь, что близкие люди, которых, казалось бы, знаешь от и до, так страдали, а ты понятия не имел... трудно смириться.