Нельзя сказать, что власть была окончательно парализована. Отнюдь нет. Она продолжала активно сопротивляться, прекрасно осознавая, что сопротивление силам оппозиции, вскормленным враждебными иностранными силами – единственный шанс для выживания, ибо вероятность того, что новые власти их не тронут, была слишком незначительна. Лукашенко неоднократно посылал своих эмиссаров в коллективы крупных предприятий, убеждая их прекратить забастовки и не участвовать в акциях протеста, чтобы не усугублять и без того тяжелую экономическую ситуацию в республике. Отдавая должное мужеству президента, следует отметить тот факт, что он не побоялся выйти к протестующим на площадь Независимости. Однако Александру Григорьевичу не дали даже и рта раскрыть. В президента, от взгляда которого еще вчера у чиновников всех мастей приключалась «медвежья болезнь», полетели гнилые фрукты, камни и все, что только могло подвернуться под руку. На исходе четвертых суток противостояния, в оперативном штабе, экстренно созданном президентом 11 августа, наблюдалась удручающая картина. Места, всегда до отказа занимаемые чиновниками и за которые на протяжении всех лет его правления шла отчаянная борьба, зияли пустотой. Эта картина служила наглядным свидетельством того, что даже многие из ближайшего круга доверенных лиц уже не верили в долгое существование, как самого президента, так и его аппарата. На повестке дня стоял только один вопрос: нужно ли стягивать в столицу все имеющиеся в распоряжении воинские части, не изменившие присяге президенту? Мнения разделились, как всегда. Одни горой стояли за ввод в столицу верных Верховному Главнокомандующему воинских подразделений, чтобы подавить протестные настроения, ширящиеся с каждым днем. Другие указывали на опасность такого шага, объясняя свою позицию тем, что вводом войск проблему не решить, ибо нельзя приставить к каждому рабочему у станка вооруженного солдата. Зато существовала реальная опасность того, что убрав воинские части с мест дислокации возникает опасность усиления сепаратистских настроений в регионах, почувствовавших слабеющую хватку из центра. Да и польскими дивизиями, сосредоточенными на границе не стоило пренебрегать. В конце концов, пришли к единому мнению – просить поддержки у восточного соседа, напомнив ему об обязательствах при заключении Договора о Союзном государстве. А для этого всего-навсего требовалась самая малость – позвонить в Москву своему коллеге и попросить помощи. Не до конца лишенный совести, Батька помнил, как еще несколько дней назад нагло и вызывающе беседовал с Афанасьевым, требуя от него открытого унижения. Ему сейчас и самому было неловко за свою никчемную браваду. И вот теперь его синклит буквально требует от него покаяться в своей гордыне. Он попробовал было переложить эту миссию на своего визиря Макея – пройдошистого и изворотливого аки змий, но эту кандидатуру отвергли всем скопом, потому что прекрасно понимали, насколько в Москве ненавидят его министра иностранных дел.
– И с какими глазами прикажете мне разговаривать с Афанасьевым? – хмуро спросил Лукашенко, топорща свои усы в недовольной гримасе (о перипетиях их последнего разговора с русским диктатором все были подробно извещены).
– Как всегда, с обычными глазами, – пожал плечами недавно назначенный на пост министра внутренних дел генерал-майор Караев. – Вам, Александр Григорич не привыкать, жестко комментировать действия москвичей, а затем просить у них же очередные кредиты.
В иное время за подобную дерзость Лукашенко выставил бы за порог без дальнейших разговоров такого нахального советчика, но сейчас было опасно затевать перетасовку кадров, когда каждый не предавший чиновник был на вес золота, а тем более из силового ведомства. Выгонять не стал, взяв в уме на заметку слова наглеца, но спускать ему дерзость, которая могла стать заразной, тоже не стал, а потому грозно сверкая глазами, едва не срываясь на крик, пригрозил:
– Вот только зарываться не надо, товарищ Караев! Знайте свое место!
– А я, собственно говоря, за свое место не очень-то и держусь, – ровным и от того более убийственным тоном ответил тот своему начальнику. – Хотите, прямо сейчас напишу заявление об отставке? Мне не трудно.