– Да-а, – глубокомысленно протянул Афанасьев, забыв, что держит в руках виноград. – До чего же порой бывают извилистыми пути человеческие. А как же дед помог-то тебе с выбором профессии? – не удержался от любопытства Верховный.
– Дед-то хоть и был на хорошем счету у, все простившей советской власти, а все ж таки не имел душевного покоя, всегда с особой тревогой следя за публичными процессами над «бандеровцами» и «власовцами», часто показываемыми в то время по телевизору. Но еще большую тревогу начал испытывать, когда после крушения Советского Союза вновь начала поднимать голову гидра неонацизма со своими факельными шествиями и угрозами расправ с инородцами и «москалями». Я-то в 96-м уже юношей был, когда дед почувствовал приближение смерти. Тут-то он мне и открылся. Мне одному. А перед самой смертью позвал меня и сказал: «Тяжко мне умирать, внучек, ибо грех кровавый на мне лежит неискупимой ношей. И чую я, что кару на том свете получу за свои злодейства неминучую. Я однажды в ранней юности, вот как у тебя, свернул не на ту дорожку, поэтому завещаю тебе, смотри не ошибись, как я. Сейчас, находясь пред вратами Геенны Огненной понимать начал, что Россия во всем была права. И в правоте своей она еще воспрянет, как птица Феникс. Держись России и тем самым, может быть, облегчишь мои вечные муки за чертогом зря прожитой жизни». Я навсегда запомнил эти его слова, сказанные перед кончиной. В 98-м подал документы в Харьковский Политехнический Институт на закрытый факультет информационных технологий и методики криптошифрования. И сразу после этого пришел в российское консульство в Харькове, чтобы предложить себя в качестве разведчика-нелегала. А дальше все разворачивалось на моих глазах, и я с ужасом наблюдал, как Украина все больше и больше скатывается к нацизму в самых его извращенных формах. К 2019-му году я уже занимал должность старшего шифровальщика Генштаба ВСУ. Вот, собственно, и все.
– Да-а, – опять задумчиво протянул Афанасьев, позабыв и о винограде в своих руках и о уже порядком остывшем чае. – Что я могу тебе на это сказать, сынок? Конечно, дед твой был изрядным злодеем, но мне показалось, что даже и у него, где-то в самом дальнем уголке души оставалась, может быть, последний проблеск совести. И возможно когда-нибудь Бог в своей неизбывной любви к людям, простит и отпустит на покой его заблудшую в потемках душу. Нашим рассказывал об этом?
– Да, – кивнул Забережный, – еще тогда сразу все рассказал, как только пришел в консульство.
– Это хорошо, потому что нельзя на душе долго носить такой тяжелый камень, – подбодрил Валерий Васильевич Семена.
– Товарищ, Глава…, – начал было Забережный, но Афанасьев его остановил.
– Без чинов.
– Хорошо. Валерий Васильевич, а можно задать вопрос?
– Давай. Не стесняйся.
– Только прошу вас понять меня правильно…
– Не боись. Пойму как-нибудь, – улыбнулся, как старый дедок, снисходительно наблюдающий за проделками внука-сорванца, Афанасьев.
– Что будет дальше? Я имею в виду, что будет дальше со всеми нами? С Россией, Украиной? Вот мы сейчас отодвинули их от границ моей Родины – Донбасса. А что дальше? Они ведь не успокоятся. Сейчас передохнут, наберутся силенок и опять ринутся убивать моих земляков. Неужели мы не станем заканчивать начатое дело?
– Я, конечно, мог бы отделаться от твоих вопросов ничего не значащими общими фразами, но не стану этого делать. Ты со мной был откровенен, и я отплачу тебе той же монетой. Да, помножив на ноль военное руководство страны процветающего нацизма, мы всего лишь получили краткую передышку перед решающей схваткой, которая будет неизбежна, так или иначе. Нелюди отступили от растерзанного и истекающего кровью Донбасса, скуля и зализывая глубокие раны. Как генерал и бывший начальник Генерального Штаба я этим очень доволен. Однако с некоторых пор я еще и глава государства, а значит, угол зрения на происходящее вокруг у меня несколько расширился. И я сейчас, в каком-то смысле напоминаю твоего деда, когда он стоял на распутье, принимая решение какую из сторон занять. Как военный человек, я мог бы запросто, руководствуясь чувством праведной мести отдать приказ о тотальной зачистке всего и вся на той земле, и тем самым невольно скопировал бы поведение твоего деда, ненависть которого ко всему, что не вписывалось в его рамки о справедливости, затопило его разум. Но я не желаю повторять его печальный жизненный опыт, о котором он, в конце концов, пожалел на исходе своего бренного существования. Я – руководитель огромной державы, и с высоты моего положения я вижу, что соседняя с нами страна – больна. И не просто больна какой-то болячкой, а больна безумием. И это при всем при том, что эта страна населена нашими родственниками, хоть и не признающими с нами родства. Но, как говорится, братьев и сестер не выбирают. Что делать в таком случае? Если мы попытаемся излечить эту страну радикальными методами, то она просто кинется на нас с ножом, в своем очередном припадке безумия. Да, мы во много раз сильнее ее, и тогда в порядке самозащиты, мы будем вынуждены просто убить своего родственника и соседа. Станет ли нам от этого легче? Не знаю. Ведь тогда погибнут многие наши родственники одурманенные тридцатилетней пропагандой. И как тогда мне самому смотреть в глаза нашим людям, тем, у кого там погибнут родичи и друзья?