– Выписали – сообщила " Лисичка". – Нас никогда долго и не держат. А теперь – и вообще. Мы слышали. Не дурочки. Спасибо тебе, Алёнка – чмокнула она в щёку свою целительницу. Не знаю, что и… Вот! Возьми, – она протянула Алёне свой плейер.
– И я… и от меня… – склонная, как и все полненькие девочки, к большей чувствительности, Тома тоже склонилась над Алёной, но разревелась и обслюнявила её всю.
– У меня… я не знаю… – всхлипывала она. – Вот, возьми – девушка положила на тумбочку коробку конфет, а потом начала срывать с себя серёжки.
– Да вы что, девочки, – окончательно проснулась и подхватилась Алёна. – Да не возьму я ничего. Спасибо, но зачем? И нельзя. Нельзя за это. Поверьте, нельзя.
Не могу – мягко отталкивала назад она подарки.
– Но конфеты, конфеты-то хотя-бы? – настаивала Тома, всё ещё всхлипывая.
– Ну, за это спасибо. Своих малых угощу.
– Тогда и я. Я тоже завтра же привезу. Или передам с кем – решила Лисичка.
– Не надо, что ты! Ну, счастливо вам!
Затем пришла врач и осмотрела девушку.
– Небольшой упадок сил всё ещё наблюдается. Так что надо ещё полежать. Может, прокапаем?
– Спасибо, Раиса Васильевна, но нам лучше сейчас на солнышко. Правда, внучечка?
– Ох, Даниловна, раскомандовалась. Смотри, нарвёшься на главврача, – улыбнулась докторша.
– Ничего, я его от простатита… Ну, да ладно… В общем, мы пошли дышать воздухом.
– Это тебе Карлуша передал. Чтобы силы восстановила – протянула старуха девушке здоровенную шоколадку, когда они устроились на излюбленной скамейке.
– Спасибо, зачем, – засмущалась девушка.
– Ты это брось, Алёнушка. Ты уже взрослая девушка. Неужели не понимаешь, какие ты сейчас чудеса творишь?
– Чудеса?
– Конечно, чудеса. Их же, этих несчастных вылечить не могут. А ты, как фея из сказки. Поэтому не смущайся так вот этим проявлениям благодарности. Когда деньги начнут совать… да и там подумать надо. Задаром ничего не происходит. Вона, как тебя крючит, когда ты лечишь. Я, когда диски вставляла или там, травами, то мзду брала. Даже время затраченное, и то денег стоит. А вот дочка моя была – как ты.
Бессребреница.
– Тётя Аня, а что с ней… случилось?
Лицо старой женщины потемнело.
– Пожар. Лесной пожар. И ребятня в лесу. В походе были. Может, сами и подпалили, не знаю. Он тогда две деревни сожрал, так буйствовал. Мы в хате были. Услышали, выбежали к реке. Стоим, смотрим, с домом родным прощаемся. А она, дочечка моя вдруг напряглась вся, будто что в этом гуле услышала. " Дети там!" – говорит. " Не успеют" – и к лесу. Я за неё вцепилась, не пускаю. А она вывернулась, чмокнула меня в щеку: " Простите, мама! Надо!" – и кинулась через лужок к пожару.
А потом – прямо в пламя. Вот и всё, что я видела… А потом эти бойскауты рассказывали, что когда они уже отчаялись, сбились стайкой на полянке, она появилась возле них. Прямо из пламени появилась. Стала в центре и аж засветилась.
И этот свет, как они говорили, туман такой светящийся, их накрыл и огонь близко не подпускал. Потом пожар ушёл дальше, и этот туман постепенно растаял. Кто посмелее был, на дочушку мою смотрел, так говорили, что она, как этот туман тоже растаяла… Та полянка так и сохранилась среди пепелища. Там ребят и нашли потом. Никто в это чудо и не верил, что в таком ужасе уцелеть можно. А от доченьки ничего не нашли… Совсем… Ребята, которые спаслись, каждый год туда ходят, второй день рождения празднуют. И цветы кладут. Доченьке моей. Хотя наши пожарники объясняли всё это какими-то "микросмерчами" или "микровихрями", которые пожар вокруг полянки обвели. Но я то знаю…
– Какая она у Вас была молодец! – вытирая слёзы, похвалила Алёна.
– Да…, была. Но ты опять плачешь! Да что же это такое?
– Просто… жалко.
– Вот это ты брось. Я смотрю, у тебя глаза вообще на мокром месте? Не пойдёт.
Если можешь помочь чьему-то горю – помогай, а не реви. Если не можешь, то плачь, не плачь, всё едино.
– Но если жалко?
– Ах, внучечка, внучечка, добрая ты душа. Жалей. Но не рюмзай. Сейчас время злое, люди злые, слёзы для них – признак слабости. А над слабыми в лучшем случае посмеются. Поэтому давай потихоньку от плача отвыкать.
– Хорошо, давайте.
Ещё Алёна позвонила домой, сказала, что выздоравливает и что скоро приедет. Мать отвечала односложно и у девушки испортилось настроение. Отец "загусарил", – поняла она. Это была незаживающая, постоянно кровоточащая рана их семьи. Отец.
Тракторист, бригадир, главный инженер, бригадир, тракторист. Водка загубила и эту некогда светлую голову. Или не водка? Или было что-то иное, из- за чего началось пьянство? Девушка тяжело вздохнула. Вспомнила, как прятались они с мамой от разбушевавшегося "родителя". Как тихонько плакала мать и прощала, прощала, прощала. Потом, с появлением братиков, отец поутих, не буянил, но напивался регулярно и крепко. Вот, видимо, и сейчас. Думать об этом не хотелось.
Но пришлось.
На следующий день когда юная целительница блаженно отсыпалась после хорошо сделанной работы, к ней приехали. изменившийся в лице Карлуша растормошил девушку.
– Там к тебе… из милиции. Не знаю зачем. Но если об этих ночах пронюхали…
Ты молчи. А то за такое нарушение режима…
– Хорошо, я не буду говорить. А если спросят?
– Скажи, что не помнишь, где была. Что гуляла. Что лунатичка. такое бывает…
– В освобождённой ординаторской сидел какой-то серый потрёпанный милиционер с погонами капитана.
– Вот, Алёна… поручили мне тебя допросить. – начал он, доставая какие-то бумаги.
– Да, пожалуйста, а о чём? – насторожилась девушка.