– Нет, не признаю.
Председательствующая восприняла это, как пощёчину. Мелко затряслись жирные щёки, поднимаясь из-под мантии, начала расползаться по шее и лицу краска.
– Но Вы… э… Геннадий Сергеевич, признавали себя виновным?
– Да. Сейчас не признаю.
– Садитесь мнение обвинения о порядке исследования доказательств? Тишина в зале! – это уже в ответ на ропот потерпевших.
Первым таки допросили отца. Тот, явно волнуясь, повернулся к потерпевшим.
– Я отвечу. Я всё равно отвечу. Перед законом. Но перед Богом и вами я не виноват! Не я был за рулём. Не я!
– Подсудимый, давайте показания суду, – прервала судья.
– Извините. В тот день я действительно выпил. Даже, точнее, напился. Бывает. Вот и решил отоспаться. Вечер уже. Думаю, завалюсь спать, а утром прямо отсюда – и вперёд. Я и раньше так делал… Лёг, уснул. А потом меня выволокли, избили, в милицию. А что я понимал тогда?
– Задавайте вопросы, прокурор, – подсказала судья.
– Сейчас, высокий суд! – собиралась с мыслями и переворачивала страницы в своей папке женщина в погонах. Затем, начала "потрошение".
– Вы признавали свою вину на всём протяжении следствия. Допускаю, что первые допросы проводились с Вами… не совсем вовремя. Но потом?
– Когда я отказался, а это было 23 августа, меня неделю не допрашивали. Пока я вновь не стал говорить, как прежде. Но следователь каждый день ко мне ходил.
Зачем, если протоколов нет?
– Вы мне вопросы не задавайте, а отвечайте на мой.
– То, что со мной делали, называется пыткой.
– Подсудимый, мы это проверим, и если не подтвердится…
– Вы, госпожа прокурор, мне не угрожайте. О том, что мне уже сейчас светит, мне разъяснили. Ещё больше не напугаете.
– Высокий суд! – окрысилась сторона обвинения – прошу оградить меня от таких инсинуаций. Все видели, что я не запугивала подсудимого, а разъясняла возможные последствия заведомо ложного доноса.
– Замечание принимается. Подсудимый, только по существу и без пространных комментариев. Допрашивайте дальше, прокурор.
– По какому поводу вы напились?
– Ну… уборочная.
– Праздник труда и урожая?
– Отказываюсь отвечать.
– Хорошо, зададим вопрос по – другому. За какие деньги вы так набрались?
– Чтобы набраться, больших денег не надо. Не коньяк, поди, пьём.
Насмешливый тон вопросов, какая-то постоянная издевательская ирония типа "плети-плети, уж мы-то знаем, не впервой" начинали злить отца.
– По заключению экспертизы, вы так набрались, что на ногах не могли стоять. Где вы купили спиртное и сколько?
– Не помню. Но если я не мог стоять на ногах, то как я ехал?
– Таких мастеров – хоть пруд пруди… Но он опять задаёт мне вопросы! – спохватилась прокурорша.
– Второе предупреждение, обвиняемый. Ещё одно – и удалю из зала.
– Наглец! А вы ещё цацкаетесь с ним – подала голос мать одного из погибших. – На коленях пощады молить надо! А ты! Эх! Животное! – она села и разрыдалась.
– Потерпевшие! При всём сочувствии к вашему горю, обязана предупредить – будете нарушать порядок, придётся удалить и вас.
– Всё-таки, вы можете прямо назвать лиц, вас… пытавших?
– Следователь сам рук не марал, нет. Но приходил с двумя костоломами, которые и старались. А потом они и сами приходить начали. Я думаю, все приходящие регистрируются? Это я не у вас, это чисто риторический вопрос, – быстро спохватился Геннадий.
– Фиксируются, фиксируются. Поскольку вы не первый… Высокий суд! – поднялась прокурорша. В связи с распространённостью вот таких заявлений, мною заранее были истребованы сведения о посещении подсудимого в изоляторе. Вот. Прошу обозреть и приобщить к делу.
– Тааак. А вас, подсудимый, никто в изоляторе и не посещал, кроме следователя и адвоката.
– Как же так? Они что, тоже заодно? Одна система. А, и вы тоже. Делайте, что хотите! – вдруг обречённо махнул он рукой. Это был жест такого отчаяния, такой одинокой тоски, что Алёна не выдержала.
– Не он это! – подхватилась она. – Не он! Вы же видите, он сейчас правду говорит!
Почему вы все ему не верите? И вы! – она повернулась к потерпевшим. – Вы же его знаете. Да? Он врал? Он хоть раз кому соврал! Если бы это он… а так, за что?
– Выведите эту истеричку. Пристав, почему малолетние в зале? – отреагировала председательствующая.
– Вы… вы просто… сухостой. Внутри уже мёртвая. А вы, вы? – упираясь, продолжала обличать Алёна участников действа. – Вам говорят, что били, а вы смеётесь! А сами боитесь! По глазам вижу – боитесь. А делаете! Проявив недюжинную силу, она вдруг вырвалась и уже обернувшись в дверях спохватилась:
– Папка, я люблю тебя. Мы все любим тебя! Ты только держись, папка!
Остальной процесс Алёна прождала под дверью. Вызывали мать. Потом её вывели "на воздух" и вызвали врача.
– Меня сейчас отвезут, доченька, а ты дождись.
– Мамочка, надо же тебе помогать. Я с тобой! Давай быстренько, я потом ещё успею.
– Зря мы с тобой её рассердили, теперь ещё передачу и свиданье не разрешит, – переживала бедная женщина уже в "Скорой".
– Всё будет хорошо, мамочка. Всё разрешат. Ты спокойно лежи. Дяденька доктор, надо скорее, ей плохо. Или, дайте, я.
– Девочка, сиди и не мешай! – что – то вколол врач матери.
– Дочечка… если что… смотри за братиками… Особенно за Виталиком. Шебутной…, – слабо улыбнулась мать. Где деньги – знаешь. – На папку не надейся… Не выпустят. Злые они… Правильно говорят – оборотни. Нет… защитник добрый.
Боится… А эти – в погонах и судьиха… злые. Ещё такое спрашивать…