– Теперь поможете? – обратилась она к перекуривавшим молодцам.
– Без базаров! – и вскоре автобусик – катафалк вёз алёну и её мать в деревню.
Алёна, казалось, онемела от горя. Словно вне себя, она сутки просидела у гроба, о чём-то шепча, шепча и шепча матери. Её горе примирило потерпевших с этими осиротевшими детьми. Нет, они не простили, но стали терпимее. Или эти загадочные амбалы – незнакомцы внушили почтение? Но всё-таки, справедливости ради, следует признать, – большинство сочувствовало этому горю. Пришёл с цветами Костик.
Потянулись другие одноклассники. Алёна на секунду отвлекалась, кивала головой и опять возвращалась к разговору с мамой. Порой вскакивала, металась в поисках братьев, убедившись, что они под присмотром, возвращалась туда же, к гробу. Даже когда приехал отец, она посмотрела на него странным остекленевшим взглядом.
– Вот, папка, что вышло – то.
– Меня привезли. Только на похороны. Вон, видишь – кивнул он на конвой.
– Так садись, поговорим, попрощаемся. Красивая у нас мамка, правда?
Отец только кивнул. Наполняющимися слезами глазами он смотрел на ту, кто столько лет… Столько лет… А он… А он!
– Проси, прости, прости… Но это последнее… не я.
– Она знает, папка. Знает.
– Прости… – продолжал теперь уже вдовец. – Не слышишь…
– Она слышит, папка. Слышит. Ты дай мне руку. Так. А теперь разговаривай с ней.
Кричи! Она уже далеко. Но ещё слышит.
Геннадий послушно закрыл глаза. Потом вздрогнул и замер. И долго сидел не шевелясь, не вытирая уже струйками льющиеся слёзы. Потом резко встал.
– Вот что, дочушка. Ты… слышала… наш… разговор?
– Она с тобой разговаривала.
– Доченька, ничего не поделаешь. остаёшься за старшую. Наверное придётся… – он прогнал подкативший к горлу ком. Придётся в детский дом… Нет у нас близких родных… Но это ненадолго. Ты ведь скоро взрослая. Вернёшься. И братиков заберёшь назад. А дом всё равно за тобой будет…
– Я всё сделаю, па – рассеянно ответила Алёна, вновь что – то шепча матери.
– Ребята, мне бы, ну, знаете куда. Ну, побудьте здесь. Никуда я отсюда уже…
Вот и спасибо.
А потом был дикий крик и суета. И беготня этих конвоиров. И нацарапанная на пачке сигарет записка.
" Прости дочушка. Пойду за ней. Жить теперь не смогу. Береги братиков".
Похороны Марии решили отложить и хоронить обоих вместе. Воспротивился было поп, но Вован быстро того урезонил. Отца обмывали и одевали уже без Алёны. Та по прежнему не отходила от гроба матери.
– Вот и папка к тебе, – прошептала только она, когда два гроба уже стояли рядом.
– А ты, папка, зачем? А это всё мне одной? Зачем? – дико закричала она, после чего впала в оцепенение. Но в такое же оцепенение, впала, казалось и вся деревня.
Молча, тихо, прошла процессия, также тихо, только земля глухо стучала по крышкам гробов, похоронили. И даже на поминках было тихо. Пили не напиваясь. Глядя не девушку, на двух нахохлившихся, словно молодые воробушки, братиков, вдруг ужаснулись той травле, которую обрушили на эту семью.
– Прости Алёна! – прорвался к столу Костик, не допущенный по малолетству на поминки. – Прости! А то я тоже прямо вот сейчас! – он хватанул было нож, но тут же был скручен взрослыми мужиками.
– Ну что ты, Костюша, – горько улыбнулась девушка. – За что? Ты же единственный, кто…
– Гм… Вот что, девонька. И нас прости. Горе, оно ослепляет. И ожесточает. Ты же знаешь. И мы это всё недавно. Вот. Так что… но помогать будем всем миром. А мамка твоя… Давайте помянем по людски. Святая была женщина, – высказался, наконец, бригадир покойной. Прорвало. Заговорили. Заплакали. Начали вспоминать.
А Алёна пошла укладывать братиков.
Куда теперь? В детдом? Не пойду! К Даниловне? " Ты если что, сразу ко мне", – вспомнила она, как прощалась со старой знахаркой в больнице. А что? Поселюсь в лесу. Братиков заберу, – думала девушка на следующее утро, возвращаясь с кладбища, куда ходили " будить" покойных. Оставив братиков у той самой дальней родственницы, девушка пошла на свою полянку.
Словно почувствовав разлуку, на полянку начали слетаться, сбегаться и сползаться все, кому Алена когда-то помогла. Приближались, тыкались носом или клювом или чем ещё в её руки, шею, щёки и спешили по своим делам. Птахи, правда, ещё оставались на ветках, но остальное зверьё, озабоченное наступающей осенью, долго не засиживалось.
– Вы тут будьте повнимательнее, меня долго не будет. Помочь будет некому.
Поэтому смотрите в оба и не ссорьтесь по пустякам, – напутствовала девушка лесных друзей.
Внезапно остававшиеся зверюшки насторожились, затем брызнули во все стороны. Это на поляну вышли те самые угрюмые помощнички, сосватанные Алёне Севером. На это раз все трое глумливо улыбались.
– Вот ты где. А мы уж подумали, что сбежала неблагодарная девчонка, не хочет расплачиваться за наш труд, – заявил бритый Сазан.
– Ой, что вы, как вы даже подумать такое могли? Конечно, расплачусь. У мамы… да вы что?
Пока она говорила, они подошли вплотную и чёрноглазый схватив её за руки, натренированным движением загнул их за руки.
– Здесь, а не "у мамы" и рассчитаемся. С нами. С Севером – после. Камеру, Васо.
Васо навёл на девушку видеокамеру, а Сазан с видимым удовольствием начал расстёгивать пуговички на Алёниной кофточке.
– Но у меня… нет… с собой ничего, – всё ёщё отказывалась поверить в происходящее девушка.
– Гы- гы- гы, – заржали все трое. – Кое – что есть и это мы сейчас проверим, – ответил бритый, развеяв все сомнения.
– Вы что? Вы зачем? Не прикасайся ко мне. Отпустите! – забилась в крепких руках девушка.