– Значит, и тебе торопиться некуда. Так вот что случилось. Мы, Ростовы, нездешние, мы из тех самых, ну что в "Войне и мире". Не читала ещё?
– Нет, фильм видела.
– "Фильм". Книги читать надо. Хотя, может, и рано. Ну, неважно. В общем, прибило предков сюда. Уже давно, правда. Ещё до войны. А в войну как ушли они в леса, так и возвращаться не пожелали. Жили себе и жили. Потом "единоличников" раскулачивать пришли. Раскулачили – травы лечебные позабирали, дичь засоленную, да другие соления разные. И хозяина забрали. Это отца моего. А мать уже на сносях была. Вот родила меня и остались мы одни жить – поживать в лесу. Лес, он, знаешь, и прокормит, и обогреет. Надо только с ним дружить…
Разговор был прерван диким криком. Неподвижно лежавшая женщина вдруг забилась в конвульсиях. Её било так сильно, что ещё до того, как к ней подбежала Алёна, несчастная упала с кровати.
– Держи, держи её. И язык, язык вытяни, не дай задохнуться – заверещали соседки.
Одна кинулась за врачами.
Алёна не стала хватать эпилептичку за язык. Положив руки на виски больной, она мягко погладила ладошками мокрую от пота кожу и стала уговаривать успокоиться, как уговаривают мякукающего по ночам грудного ребёнка.
– Ну, не надо, ну, не больно. Сейчас пройдёт. Уже проходит. Уже прошло, правда?
Вот – вот- вот, проходит – проходит- проходит. Прошло- прошло- прошло. Всё.
Давайте в кроватку. Вот т-а-а-а-к. Теперь на бочёк и спатиньки. Баю – баюшки – баю.
Девушка успела ещё укрыть уснувшую женщину и вернуться на стул рядом с Ростовой, когда в палату ворвались дежурная медсестра и санитарка Петровна.
– Где?!! – автоматически спросила медсестра, рассматривая кровать с мирно спящей пациенткой. – То есть, что здесь?
– Какой- то мелкий приступ, уже прошёл. Теперь спит – ответила старуха Ростова.
– Точно спит? – подошла поближе медсестра.
– Спит – спит. Будить не надо. Пусть отдыхает.
Старой больной почему-то верили и успокоенный медперсонал направился по местам дежурства.
– Ловко у тебя получилось. Давно практикуешься? – поинтересовалась одна из соседок Ростовой.
– Ой, что Вы! Не практикуюсь я. Просто так получилось. Жалко стало.
– А "жалко стало" в первый раз? – уже поинтересовалась Ростова.
– Нет… Даниловна. Я вот братика жалею, когда он заболеет или где порежется.
Зверушек всех жалею. Они, когда болеют, сами приходят.
– Куда это приходят?
– В лесу одно место есть. Любимое. Я там люблю, когда время есть, посидеть, деревья подслушать.
– Подслушать? – удивилась ещё одна женщина.
– Ну да! Они между собой разговаривают, только надо слышать. Вот, а зверюшки пронюхали и приходят. Кто в капкан залезет, кто подерётся – они же как дети малые! А кого и охотник или другой зверюга покалечит. А пожалеешь их, им и полегчает!
– А ты бы меня "пожалела", а девонька? Нет уже мочи терпеть. Как нахлынет – нахлынет это проклятая головная боль, хоть твоим зверушкой вой, – с горечью предложила бледная женщина с кровати у окна. – Зверюшки они что – не понимают. А тут знаешь, что это опять вернётся. И опять. И всё сильнее и сильнее. Пока не сдохнешь. Если раньше с ума не сойдёшь. А дети ещё малые. Пугать нельзя. Уйдешь за сарай и воешь там потихоньку.
Глаза впечатлительной Алёнки наполнились слезами. Она лёгким ветерком метнулась к кровати женщины и вмиг обняла её голову.
– Бедная Вы бедная, – плача, гладила она выбритую голову женщины. – А такая причёска зачем? – некстати поинтересовалась она.
– "Причёска", – фыркнула стриженная. – К операции готовят.
– Ничего – ничего – ничего, – начала гладить лысую голову девушка. – Пройдёт – пройдёт – пройдёт, – привычно затараторила она.
– Если ты хочешь, как у Степановны, то не получится – подхватилась было женщина, но тут же опустилась на койку.
– Бедненькая, – всё ещё плача повторяла девушка, легко касаясь длинными пальчиками висков женщины. – Здесь болело. И здесь. И здесь. Ничего – ничего – ничего. Пройдёт – пройдёт – проёдёт. Поспите – поспите – поспите.
Когда женщина у окна сонно засопела, Адёна, вытирая слёзы, вернулась к собеседнице.
– Извините, мы тут всё время Вас перебиваем. Но так получается само…
Рассказывайте пожалуйста, дальше.
– Нет, внучечка. Поздно уже. И знаешь… горло у меня болит. Слышишь, как я разговариваю. Ты бы немножко его полечила, а?
– Но я не умею…
– А ты, как им, руку положи.
– Не знаю…, я же не специально…
– Ну, не знаешь, так и не знаешь, – просипела старуха.
– Нет, Вы не обижайтесь. Я ведь не лечу. Ну, когда больно очень всяким зверушкам, я вижу, чувствую. Вот и родных чувствую.
– Дай руку. Положи сюда. Чувствуешь? Я с этой болью уже несколько лет. Просто притерпелась.
И Алёна почувствовала. Боль была острая, жестокая и передавалась, пронзала девушку. И она, уже молча вытирая слёзы, пыталась унять эту боль.
– За раз не справишься. Если вообще можешь, – успокоила старуха девушку. Ладно, дорогая. Иди спать. Ты очень устала, правда?
Алёна согласилась, что это правда – вдруг стали слипаться глаза. Быстренько попрощавшись, она добралась до своей палаты и прикоснувшись щекой к подушке, тут же уснула.
А в палате Даниловны две бодрствующие соседки приставали к ней с требованиями объяснений.
– Вот что я вам скажу, девоньки… Только т-с-с-с, молчок. Подойдите – ка сюда, ко мне. Слушайте. Н-и-ч-е-г-о не было. Вы спали. И спите. Спать, спать.
– Вот так. Забот девоньке меньше, – пробормотала Ростова, когда любопытные больные добрались до коек и тут же начали похрапывать. Затем старая женщина впервые за долгое время самостоятельно встала, опираясь на стену и хватаясь за койки, добрела до окна, и глядя на обрезанную луну, ласково улыбалась и что-то шептала. Толи луне, толи звёздам, толи молилась.