Авангард обороны смят. Вот-вот удастся захватить подъемные мосты!
- ...Проводимость цепей - лишь часть проблемы. Главное - перенос на молекулярный уровень. Как он происходит - пока неизвестно, но эта трудность преодолима.
- Вот как?
Со стен крепости раздался залп, и всадники полетели в ров.
- Преодолимо! Свое величайшее чудо - человеческое сознание - природа укрыла так глубоко, окружило такой надежной "защитой от дураков", что произнести этак вскользь "преодолимо" по крайней мере легковесно.
Брошены фашины, приставлены лестницы; драгуны пошли на приступ.
- А как же лечение душевнобольных? Использование транквилизаторов и стимуляторов? Про эти средства уже не скажешь, что они найдены эмпирически. И следующий шаг в этом направлении, мне кажется, - соединение химико-биологических средств с ультракоротковолновой радиотехникой...
Если бы на головы лилась горящая нефть и сыпались каменные глыбы штурм велся бы по-прежнему. Но тут было применено какое-то новое, психологическое, что ли, оружие. Представьте себе, что противник вдруг среди штурма подрывает моральный дух солдат. Они еще слушаются приказа, но уже не верят в победу. Еще миг - и они побегут вспять, бросая ружья и знамена...
- Олег Павлович, и этот путь малоперспективен. Знаете, почему мы не телепаты? Потому что существует некая важная преграда, сродни биологической защите всего организма. Уж поверьте, мне-то это известно более чем кому-нибудь другому. Как организм отторгает чужую ткань, почку, сердце, так мозг не примет чужой сигнал - будь он биологического или искусственного происхождения.
"А как же у Евгения? У Прони? У червей, наконец?" - хотелось без дипломатии крикнуть Олегу. Но Рольберг сказал это с такой искренней болью, что Олег вдруг поверил ему.
19. ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ РЕКВИЕМ
- Аа-ааа! - пронзительный вопль располосовал тишину.
- Аа-ааа! Не хочу! Надоело!
Глаза Александра Яковлевича округлились. Ему было неприятно. Неприятно не от неожиданных воплей Евгения, а неприятно от того, что их слышит посторонний свидетель. Сам Александр Яковлевич, может быть, уже и привык к капризам своего внука, но что может подумать посторонний...
Именно поэтому Александр Яковлевич начал проявлять некоторое беспокойство. Он торопливо собрал машинописные страницы статьи.
- Я... посмотрю. Зайдите... завтра...
Следующий вопль раздался в сопровождении грохота. Что-то упало и, похоже, разбилось...
Рольберг бросился в комнату. В открытую дверь Олег увидел бушующего Евгения. Тот рвал свисающие провода, топал ногами, швырял на пол все, что попадалось ему под руку, и при этом верещал как молодой поросенок, которого затолкнули в мешок.
- Надоело! Все твои дурацкие приборы надоели! Не хочу больше быть нормальным!
- Прекрати, Евгений! - голос Рольберга сорвался на фальцет. - Возьми себя в руки!
Он пытался поймать мечущегося по комнате Евгения, отчего беспорядок только увеличился.
Олег подумал, что настало время вмешаться ему. Однако на пороге комнаты он остановился: его взгляд задержался на обстановке, совсем не соответствующей дачному дому.
Мебели не было, если не считать кресла посреди комнаты. По стенам в самодельных стеллажах стояли блоки с трансформаторами и электронными лампами. Над креслом навис колпак, похожий на бестеневой осветитель из операционной, к креслу тянутся провода от блоков. А среди всей этой мешанины старик и мальчик устроили игру в салочки. Извергая из себя вопли всего звукового спектра, Евгений носился вокруг кресла, дергая попутно за мешающие ему провода. Провода вытягивали за собой блоки из стеллажа, блоки со смачным грохотом ударялись о деревянный пол.
- Не трожь меня! Надоело! Учи своего Проню! А я буду обыкновенным ненормальным! Не хочу быть Евгением, хочу Женькой!
- Евгений, прошу тебя, успокойся! Что ты делаешь...
Рванув напоследок самый толстый кабель, взбунтовавшийся вундеркинд прошмыгнул мимо Олега и скрылся.
Будь на месте Олега благовоспитанный человек, он непременно постарался бы по-английски исчезнуть. Олег не относил себя к разряду невежд, однако поступил наоборот. Переступив, наконец, порог комнаты, он как ни в чем не бывало принялся собирать обломки растерзанных блоков. Александр Яковлевич с отсутствующим взглядом полулежал в кресле, не обратив ни малейшего внимания на Олега.
Появился Проня. Не удивившись представшему перед его глазами хаосу, он деловито принялся за уборку.
- Евгеша-то наш, Алексан Яковлевич, к лесочку побежал...
Не услышав в ответ ни слова, продолжал как бы про себя:
- Это ничего, это хорошо. Погуляет, проветрит голову, виниться придет. Ну-ка, возьмем-ка вот эту машинку...
Олег помог поднять лежащий на боку высоковольтный выпрямитель.
- Целый. Не просто его покорежить. Вот осциллограф жалко. Трубку такую не достать, с производства сняли давно уже. В усилитель лампы новые надо, какие здесь пентоды стояли, малошумящие, с хорошей крутизной, и все вдребезги...
Не наблюдая никакой ответной реакции со стороны Рольберга. Проня, все более воодушевляясь, продолжал свой монолог.
- Набезобразил, конечно, мальчишка, так ведь понятно почему. Побегать, поиграть ему хочется, а тут надзор, принудительно, вроде фокусы над ним делают. А на кой черт ему эти премудрости? Рос бы себе как все пацаны, без этой самой гениальности. Взять меня, к примеру. Я терплю. А почему? Понимаю, что для науки надо. А у Женьки терпежа не хватило. Лопнул у него терпеж. Мне тоже все ни к чему, все равно, что телегу наперед лошади запрягать, пардон какой-то получается. И желания у меня свои имеются. Работы я не боюсь, это всякий подтвердит, а в соответствии и пропустить лишний раз не мешало бы. Мне не мешало бы, а науке вашей мешает. Вот и получается разное согласие. Так что Евгешу я хорошо понимаю и сочувствую всей душой.
Всю тираду Проня произнес ни разу не оглянувшись на Рольберга. За это время Александр Яковлевич уже пришел в себя и удивленно поднял на Проню глаза. А тот все с такой же ровной интонацией рассуждал:
- Раньше здесь рояль стояла. Хороший был инструмент, нет, выкинули. Места он много занимал и струны понадобились. А зачем струны? Затем, чтобы меня контролировать. Я не ребенок, меня силком дома не удержишь, вот и приходится по всем правилам науки за мной присматривать: не хватил бы лишку.
- Прокофий, о чем ты говоришь? Ты же прекрасно знаешь, для чего мне нужен рефлектор!
- Я-то знаю, - все так же спокойно отвечал Проня, - знаю больше, чем положено. И рефлектор для чего, знаю.
- Нет, вы послушайте его! - вскипел Рольберг. - Может быть, ты вроде Евгения взбунтуешься, продолжишь этот разбой! Можешь влезть на крышу и уничтожить рефлектор...
Рольберг зажал голову ладонями.
- Впрочем, мне все уже безразлично...
- Крушить, конечно, я ничего не буду, Алексан Яковлевич. Ваш труд да и свой тоже мне жалко. А что я хотел сказать, я сказал все.
Проня взял ведро с мусором и, гордо подняв голову, вышел.
20. "КАПАЙТЕ МНЕ НА МОЗГИ!"
- Присаживайтесь, Олег... мм-м... Павлович, в ногах правды нет. По всем канонам фантастических романов, полагается мне сейчас открыть симпатичному молодому герою свою тайну. Так что развесьте уши, пожалуйста.
- Александр Яковлевич, я, право, так сказать...
- Ничего. Думаете, я не замечал вашего пристального внимания к своему дому и его обитателям? Молчите, молчите, это совершенно естественно и не нуждается в оправданиях. Приготовились? Ну, слушайте же: этот дряхлый мечтатель, этот упрямый осел, этот неисправимый олух, сидящий перед вами, полжизни гонялся за призраками. А призраки - они тем и импонируют романтически настроенным людям, что представляют полную возможность полюбоваться ими издали. Они обретают вполне реальные черты, но едва протянешь к ним руки - призраки рассылаются. Их нет при свете дня, они являются лишь в причудливом освещении тенденциозного ума.