Одной рукой он взял три бутылки, второй обхватил спящего друга и величаво проплыл к выходу.
– Потрясающе! – восхитился я. Обслуживавший нас официант с почтением смотрел вслед уходившим.
Малкольм сообщил, что, по словам официанта, они начали с бутылки вина на каждого. Потом выпили еще две. Итого пять. А закончили двумя бутылками шампанского. Никто, кроме грузин, на это не способен.
– Мне казалось, что вы не говорите по-русски, – с легким недоумением заметил я.
Он бросил на меня быстрый взгляд, жесткий и, пожалуй, такой же неприязненный, как в день нашего знакомства.
– Конечно, парень, помню, что я тебе это говорил. Да, я не говорю по-русски. Но это не означает, что я не знаю языка. Просто он мне не по душе.
– Это язык из другой жизни, – поддержал Йен.
– Совершенно точно. Кроме того, не забудьте, что русские ведут на меня досье. Я изучал русский язык самостоятельно, по двенадцати долгоиграющим пластинкам и по книгам, а такого рода уроки быстро забываются.
– Он уж не упустит случая ошарашить окружающих, – заявил Стивен.
– Кто?
– Наш друг Рэндолл.
Йен, прищурив глаза, посмотрел на меня, а Малкольм позвал официанта, чтобы расплатиться.
Пара желтолицых людей, сидевших у стены, ушла вслед за грузинами.
Ресторан быстро пустел. Мы облачились в пальто и шапки и, содрогаясь, вышли в промозглую ночь. Казалось, что на улице стало еще холоднее. Трое моих спутников торопливо направились к метро, а я решил рискнуть пройтись по улице Горького пешком.
Я шел минут пятнадцать, когда невдалеке замаячил просторный навес перед входом в гостиницу "Интурист". Подняв воротник пальто, я в очередной наверно, уже в десятый – раз удивился, зачем нужна эта декоративная крыша.
Навес ничего не прикрывал, лишь по его периметру проходила довольно широкая полоса, а центр представлял собой прямоугольное отверстие, в которое свободно мог хлестать дождь и сыпаться снег. Этот навес был так же бесполезен, как ванна без затычки и без воды.
Оказалось, что спокойные размышления на отвлеченную тему – никудышная подготовка к драке. Черный автомобиль обогнал меня и остановился шагах в десяти. Из машины вышел водитель. Сидевший рядом с водителем пассажир тоже вышел на тротуар и, когда я поравнялся с машиной, бросился на меня.
Нападение явилось абсолютно неожиданным. Его рука метнулась к моим очкам, и я отчаянно отбил ее, как надоедливую осу. Когда нужно спасать зрение, мои рефлексы всегда мгновенны, но в целом я к драке готов не был.
Противник толкал меня поперек тротуара, чтобы прижать к похожей на скалу стене какого-то банка. Напарник торопился ему на помощь. В их поведении ощущалась жестокая, грубая сила. Я почти сразу понял, что они первым делом стремились добраться до моих очков.
Очень трудно драться, если ты одет в тяжелое пальто и шапку, даже если противники поддаются тебе. Мои противники не поддавались, а драться было необходимо.
Я изо всей силы пнул наседавшего пассажира в колено, а когда он покачнулся, вцепился в вязаный подшлемник, надетый под ушанкой, и стукнул его головой о стену.
Тут словно вихрь налетел водитель и схватил меня за руку. Другая рука рванулась к моему лицу, но я отпрянул, и пальцы вцепились лишь в мех моей ушанки. Шапка упала. Я пнул водителя, попал, хотя и не совсем удачно, и заорал.
Я во всю глотку кричал: "Ай-яй-яй-яй-яй-яй-яй!", и крик разносился по пустынной улице.
Нападавшие не ожидали такого поворота. Я почувствовал, что их решимость несколько ослабла, вырвался и пустился бежать. Я бежал под гору, к "Интуристу", бежал изо всех сил, бежал, словно в олимпийском забеге.
За моей спиной хлопнула дверца автомобиля. Я слышал за спиной звук мотора, но бежал дальше.
Перед гостиницей бурлила жизнь. Там стояли такси, поджидавшие пассажиров, ходили люди. Там же были наблюдатели, зарабатывавшие таким образом себе на кусок хлеба. У меня в голове невольно промелькнула мысль: могут ли они прийти на помощь человеку, спасающемуся от людей, сидящих в черном автомобиле, и решил, что, пожалуй, нет.
Я не стал кричать, призывая их на помощь. Я просто бежал.
Люди в автомобиле, вероятно, решили не нападать на меня около самой гостиницы. К тому же я уже не прогуливался, поглощенный своими мыслями, а со всех ног удирал от них. Так или иначе, обогнав меня, автомобиль не остановился, а, наоборот, набрал скорость, свернул направо в конце улицы и скрылся из виду.
Я прошел быстрым шагом последнюю сотню ярдов. Сердце бешено колотилось, я полной грудью глотал холодный, промозглый воздух. Форма у тебя ни к черту, хмуро сказал я самому себе. Совсем не та, что прошлой осенью, когда ты участвовал в скачках.
Последние несколько ярдов я прошел обычным прогулочным шагом и миновал двойные стеклянные двери, не привлекая излишнего внимания. В вестибюле было омерзительно тепло, и меня сразу же прошиб пот. Сняв пальто и получив ключ от комнаты, я подумал, что ничто на свете не заставит меня вернуться на улицу Горького за упавшей шапкой.
Моя комната казалась мирной и спокойной. Ее обстановка должна была уверить меня, что постояльцам гостиницы ни в коем случае не грозит зверское нападение на центральной улице города Это могло бы случиться и на Пикадилли, подумал я. Это могло бы случиться и на Парк-авеню, и на Елисейских полях, и на Виа Венето. Чем улица Горького хуже?