И ему Конрад, забывший, кажется, что вообще способен на проявления чувств и заботы, проявлял настоящую теплоту. Ему казалось, что это его сын. А здесь…
Рамос был другим. Сосредоточенным, молчаливым, не любил шуток. Он не ждал от Конрада тепла и не был задет его отсутствием. Он знал, что у него могла бы быть и более печальная судьба. Да и работа была не такая уж и тяжёлая.
Так и существовали. В сухих обрывках фраз, в вежливости и взаимной тишине.
– Здесь ровнее, – говорил Конрад и это могло быть его единственной репликой за день к Рамосу. Он не мог справиться с собой. Должен был, но не мог! Это Маркуса он учил прежде. Это Маркус должен был здесь стоять! Это он должен был стоять преемником, а в итоге…
Где Маркус? Гнёт спину каменщиком, живёт честно, хоть и трудно. И его нет! А вместо него вот этот вот неплохой, но совершенно чужой юноша!
– Так лучше? – и это могло быть единственным вопросом за день от Рамоса. Спокойный голос, спокойное любопытство. И всё же – рабочее. Никаких разговоров об общих знакомых, никаких размышлений о той стороне и о посмертии, никаких примеров из собственной жизни. Только работа.
Впрочем, нет. Иногда находило, бывало, что находило.
– Что за книга? – спросил как-то Конрад, заметив, что после ужина Рамос, терпеливо сложив посуду, попросил разрешения убрать всё позже, а пока есть ещё свет, почитать книгу.
Рамос поколебался немного и Конраду даже пришло в голову, что Рамос про книгу и вовсе придумал, но ученик ответил:
– Словарь. Если честно, я так учусь.
– Языкам? – удивился Конрад.
– Нужно же что-то делать, – спокойно ответил Рамос и Конрад не нашёлся что ответить.
Так и жили. В тишине и вежливости, в обучении и перенятии навыков. Беспокоился только наместник:
– Ну что? Как он? Филонит? Ты только скажи, скажи мне, я его сразу же…
– Отличный парень, – защищался Конрад, – всё хорошо делает, тщательно, старается. Медленно, конечно, но у нас работа не терпит скорости.
– Но у тебя глаза не сияют, – с разочарованием ответил наместник. – Раньше, когда был этот щенок Маркус, ты аж светился. И живее был. И даже весёлостью грешил. А теперь что? Нет, ты мне скажи, неужели не помогает?
– Замена? – поинтересовался Конрад. – Нет, не помогает. Маркус мне близким стал. Как член семьи. Этот же хороший. Но он другой. Его нельзя за это винить и нельзя требовать от него стать Маркусом. Он просто не он.
Гануза посмотрел на Конрада некоторое мгновение, затем, поразмыслив, спросил:
– Всё ещё скучаешь по нему?
Конрад ответил не сразу. Скучать по вору? Тому, кто крал у мёртвых? Да, раскаялся, но ведь было же! И как только в голову пришло?! И во имя чего? В столицу ему хотелось! Жизни какой-то другой хотелось… и неважно, что в эту жизнь он в итоге ничего и не взял – всё равно оступился.
– Скучаю, – признал Конрад, – всё думаю, написать ему или нет? Он там же?
– куда ему деться, – буркнул Гануза, – но он сам тебе пишет?
Конрад покачал головой:
– Нет. Думаю. И не напишет, стыдно ему.
– Правильно! – строго одобрил Гануза, – правильно! За всё надо платить. Мы его близкие. Мы его приютили, в люди повели. А он?
Конрад не отреагировал. Его эти размышления уже не задевали – не было в них такого, что не было в его собственных мыслях.
– А если бы пришёл? – вдруг спросил Гануза и быстро взглянул в лицо Конраду, – тогда что? Принял бы?
Конрад вздрогнул. Он мечтал иногда о том, чтобы Маркус вернулся. Но больше всего он мечтал о том, чтобы Маркус не был вором. Или чтобы не попадался. Вот тогда жизнь была бы прежней.
– Да. Нет… не знаю, – Конрад обхватил голову руками, – ты задаёшь очень печальные вопросы, господин наместник. К тому же, куда ему возвращаться? Его место занято.
Гануза кивнул. Он был согласен с Конрадом и всё же – своим моральным долгом он считал спросить. Хотя бы от того, что карман ему почти осязаемо жгло письмо, полученное ещё два дня назад из столицы, от нынешнего каменщика Маркуса. Письмо назначалось Конрада, но разве наместник не имеет права знать обо всём, что происходит в его землях? Разве не может он заботиться о том, чтобы его жители чувствовали себя в безопасности и в покое?