В письме-то и было всего ничего, пустяк!
«Дорогой Конрад. Виноват перед тобой безмерно, никогда не прощу себя и ты меня не прощай. Когда жил в Алькале, хотел уехать в столицу. Теперь же безумно хочу назад. Скажи, если когда-нибудь, не сейчас, но когда-нибудь… примешь ли ты меня? Знаю, ты можешь подумать, что я так уклоняюсь от честного и тяжёлого труда, но это не так. Моя тоска по твоей доброте и по солнцу Алькалы сильнее всего. Сильнее любой усталости от труда.
Если когда-нибудь ты примешь меня, дай знать. Не сегодня, не в этом году… просто когда-нибудь ещё раз увидеть Алькалу!
М».
Но раз уж так рассуждал сам Конрад, то Гануза считал своим прямым долгом не занимать мыслей старого друга ещё одним переживанием. В конце концов, никто не знал что он направил письмо, а сам он что? Заявится? Да не посмеет! А Конраду без этого паршивого клочка будет лучше! Нет знания – нет мук! Нет мук, сомнений и вечного колебания: как оно, правильно-то?
Гануза даже жалел в ту минуту, что о нём так никто не позаботился. Всё-таки Маркус был и ему дорог, да, бесконечно виноват и отчасти отвратителен, но всё же жалость, какая-то непобеждаемая жалость, смешанная с тоской, жила и в душе наместника.
***
Прихватило как-то до обидного незаметно. Сначала вроде бы была какая-то тяжесть – но Конрад списал её на слишком сытный пирог, который оказался вкуснее приличного, и Конрад съел сразу два куска. А ведь возраст уже не тот, да и там было мясо, масло… словом, объяснение себе он нашёл сразу. И даже поспешно лёг, полагая, что так будет легче.
Но не отступало. И тяжесть, разлитая как будто бы в желудке, оказалась вскоре уже не только в нём и как бы разлилась по всему его телу, и особенно в груди, и что-то сдавила в ней.
Рамос не задавал вопросов и не был приставуч. Он спокойными, взвешенными движениями размешал в стакане воду с отваром мятного листа и дал выпить Конраду. Облегчение было небольшим, но стало чуть легче, во всяком случае, Конрад мог вдохнуть без тяжести – ему показалось, что что-то ледяное и благословенное пролилось в его собственном организме и охладило какую-то часть внутреннего пожара.
– Это серьёзно, – заметил Рамос, когда Конрад смог сесть. – Я отправлюсь за целителем.
Он не спрашивал, не искал ответов о состоянии Конрада, а всего лишь сухо констатировал факты.
– Не нужно, – возразил Конрад, – уже проходит.
– Конечно проходит, – согласился Рамос и всё же покинул Конрада, отправившись за целителем. Даже в такой ситуации он не стал спорить и оставался спокоен.
Конраду стало стыдно. И перед Рамосом за свою слабость, и перед целителем, который, должно быть, поднимет его на смех, ведь стоит ли тревожить целителя ради такого пустяка? Съел больше, чем нужно, а жалуется, как ребёнок!
Он даже поднялся с постели, обещая себе встретить целителя собранно и даже шутливо, мол, надо же – какой переполох из-за меня поднялся, извините, но это всё Рамос, ах, вы же знаете эту тревожную молодёжь!
Но пришедший целитель не обманулся попыткой Конрада отшутиться, и был также серьёзен и сосредоточен. Мрачно прозвучал и его вывод:
– Сердце, Конрад.
– На месте? – Конрад уже и сам понял по мрачности целителя, что всё дело не в пироге, но мог ли он отступить от своей попытки быть не тем, кем есть?
– Береги его. Знаешь, в столице уже давно доказано, что потрясения, сильные потрясения, сказываются прежде всего на сердечном здоровье, – объяснил целитель уже с тенью того раздражающего сочувствия, с которым вся Алькала обсуждала предательскую сущность Маркуса и отражение её на Конраде, который и прежде был в одиночестве. – Пропей это, но что важнее – избегай переживаний.
Он оставил баночку с тёмной тягучей жидкостью, к которой был приклеен маленький листочек с описанием приёма, и совет, который не мог помочь никому на свете. Избегай переживаний! Как такое возможно? Он что, камень?
– Зря ты так, – укорил Конрад Рамоса, когда Рамос позволил себе вернуться в гостиную, решив, что уже можно. – Людей переполошил. И до Ганузы дойдёт! А он что? Прискачет же!
– Пусть дойдёт, – мрачно ответствовал Рамос, и впервые в его голосе не было привычной холодности. Конрад даже удивился и взглянул на него с удивлением, забыв о стыдливости своего положения. – Я хотел сказать, что это не так важно.