– Почему не так важно? Он наместник, у него много дел, – Конрад даже возмутился такой черствостью. – Я не хочу, чтобы он…
– Он скрыл от вас кое-что, – перебил Рамос мрачно. – И не имел на это права.
Он поколебался лишь мгновение. Но как можно было, сказав начало, не сказать конец?
– Возьмите, – наконец промолвил Рамос и вложил в дрогнувшую руку Конрада, никогда не дрожавшую, когда он снаряжал мёртвых, тонкий лист бумаги. – Я знаю, что не имел права читать сам, оно адресовано вам. Но я должен был знать, следует ли мне искать новое место. Извините.
Он не заискивал, не сожалел, а объяснял свою позицию. И даже тактично оставил обалдевшего Конрада, ещё не смевшего раскрыть лист, но уже угадывающего от кого он, наедине с письмом.
Пальцы не слушались. Весть из столицы. Может быть, последняя весть? Может быть страшная.
«Знаю, что не следует тебе писать. Знаю, что наказан. Ты молчишь совершенно справедливо и совершенно справедливо не разрешаешь мне возвращаться в Алькалу, но всё же – я пишу к тебе в последний раз, зная, что не имею на это право.
У меня больше нет места в Алькале и в столице я не устроился так, как мечтал. Но я не жалуюсь, я во всём виноват сам. Прошу только об одном – если будешь в столице сам, дай мне знать, пожалуйста, я хочу убедиться, что ты меня не простил и никогда не простишь, как я сам не прощу.
М».
Слова были понятны, каждое по отдельности понятно, но всё вместе… что всё это значило?
Необыкновенная ледяная ясность сошла в мысли Конрада и проступило очевидное: Маркус писал письма, а письма не доходили, и в этом, Рамос прав – был след Ганузы.
Добрых его побуждений, не желавших новых страданий Конрада. Но в итоге – что случилось в итоге всего? Конраду не стало легче и письмо, одно письмо всё же добралось до него. Кто знает как это случилось? Оплошность ли разносчика, забывшего, что письма из столицы, адресованные Конраду, надо прежде показать наместнику? Или какое-то иное нелепое стечение обстоятельств?
Это Конрада уже не беспокоило. Это было вторично.
***
– А что ты хотел, чтобы я сделал? – поинтересовался Гануза со смешком. – Этот гадёныш…
– Он писал мне, – напомнил Конрад, – и не получал ответа.
Он надеялся, что наместник хоть для приличия будет что-то отрицать, но этого не случилось. Гануза только выругался, увидев письмо в руках друга, и пообещал кого-нибудь придушить, кого-нибудь причастного.
– Он не заслуживает ответа и прощения. Ворам нет места в Алькале!
– Он ничего в итоге с собой не забрал.
– Какой молодец! – саркастически хмыкнул Гануза, – а факт самого снятия украшений, видимо, нам померещился? Юнец всего лишь забыл их после омывки вернуть на место! Конрад, я поступил как друг, я избавил тебя от переживаний, от размышлений и метаний. Вернуться он хотел! Да кому он тут нужен! Ты не забывай, у него вина не только передо мной и тобой, у него вина перед Алькалой! Перед Алькалой, которая доверила вам обоим мёртвых! Мёртвых, которых надо было не обирать, а проводить в последний путь с достоинством!
Гануза вздохнул. Он знал, что криком не поможешь, что Конрад и сам всё понимает – всё-таки его друг никогда не был идиотом. Да и сам Гануза тоже понимал. Но он был наместником и в его городе не должно было быть и тени вора. Тем более того, кто осквернил своим поступком смерть.
То единственное, что уравнивает всех.
– И потом, – сказал Гануза уже мягче, – ну позволишь ты ему вернуться и что? Что будет? думаешь, Алькала его примет? Справедливости ради, его возвращать должен не ты, а я, как минимум, но даже я на это не пойду. У меня есть жители, мои жители, которые не поймут и будут оскорблены моим решением. Это ты понимаешь?
Конрад кивнул. Да, он всё понимал, кроме одного: почему душа так сложно устроена, что не может затихнуть и успокоиться под весом логики?
– Рамос тоже, – проворчал Гануза, – герой столетия! Идиота кусок. Взял бы да выбросил…
Гануза знал, что лжёт сам себе. Не следовало выбрасывать Рамосу, не следовало его примешивать сюда. Но надо же было с кем-то разделить вину?