— Ты прямо-таки горишь желанием потормошить здешних тварей лишний раз, да?
— Не особо. Но, если попадутся, встряска им уж точно не повредит.
«А нам — может, и ещё как» — хотел ответить Иоллан, но воздержался и только показательно вздохнул. Он принялся озираться по сторонам в поисках признаков недоброжелательной компании, прислушиваться и принюхиваться, вследствие чего брезгливо поморщился.
— Дни мои тяжкие, — сетовал он. — Чем здесь так воняет?
Амрун проигнорировала его бессмысленный вопрос, стараясь оставаться сконцентрированной на задании; Иоллан всегда начинал вести себя несерьёзно и отпускать неуместные комментарии, когда хотел не подавать виду, что разволновался.
— Ну вот, теперь я, кажется, проголодался.
— Ты серьёзно?
Отголосок вторил её возмущению где-то впереди. Стискивающий проход закончился, и перед Хранителями открылось пространство, благодаря которому становилось ясно, почему это место называли Обвалом. Шагах в двадцати от них зияла пропасть — обрыв настолько глубокий, что и эхо, и свет тонули в нём. А что находилось там, внизу — если “низ” вообще существовал — никто в здравом уме не рискнул бы проверить. Крутые склоны тёмно-серых булыжников окаймляли Обвал, навевая представления о чаше, или об амфитеатре, или о легендарном городе Бо́занира в кальдере мёртвого вулкана, или даже о стенах далёкого и непостижимого Ре́мо д’Зерра́на. «Если не свезло попасть здесь в засаду — пиши пропал» — невольно пронеслось в мыслях Иоллана; хотя, вопреки видимой безвыходности, он ещё какое-то время назад отметил в стороне камни, по которым можно было бы выкарабкаться отсюда. Он надеялся, что это знание не пригодится — ни сегодня, ни в любой другой день. Но Иоллан всегда первым делом искал пути отступления, следуя многолетнему опыту и выученным привычкам; в отличие от Амрун, он куда только ни попадал в своё время, задолго до вступления в ряды Хранителей…
— Где же они теперь, моя юность и мой Да́нлребн?.. — выдохнул он вполголоса, пока напарница была достаточно далеко, чтобы услышать. И тут же помотал головой: последнее, что ему нужно, так это отвлекаться на далёкие воспоминания. Странно только, что они нахлынули так внезапно — словно это вблизи леденящего душу Разлома сработала защитная реакция сознания.
В сердце Старого Обвала стояло глубокое молчание, точно тишина в усыпальнице, и воздух застыл так плотно, что, казалось, его можно разрезать ножом. Амрун замерла, всем существом вслушиваясь в немое напряжение вокруг неё. Тишина вибрировала — не звенела, именно вибрировала, — и сильва могла только догадываться, что это: старая и невообразимо сильная магия, спрятанная в камнях, похороненная временем. Поддавшись подстрекательству шестого чувства, она присела и дотронулась до неестественно ровной, как наточенное лезвие, поверхности подступа к обрыву — природа не могла бы такого сотворить. В серой тверди под ногами и повсюду вокруг неё заточены́ воспоминания; лишённые голоса, они нашли способ воззвать к Амрун, они умоляли, кричали и требовали освобождения. Встревожившись, девушка вздрогнула и одёрнула руку, после чего нашла взглядом Иоллана, в попытке зацепиться за настоящую реальность. Тот, находясь чуть поодаль, с прежним недоверием на лице обводил взглядом недружелюбную местность, и это его выражение заставило её улыбнуться, прежде чем она вновь почувствовала что-то ещё. Совершенно отличное от зова прошлого из камней.
Амрун устремилась в сторону самого Разлома, представлявшего собой тот бездонный обрыв. Он вселял, как и прежде, одно чётко осязаемое чувство: развернуться, уйти и никогда не возвращаться. Но на сей раз девушка проигнорировала его: она сосредоточенно вглядывалась в темноту, пытаясь понять и выловить ощущение, спрятанное за первобытным ужасом пустоты, что сообщался ей иголками под кожей.