Остановившись на таком своеобразном компромиссе и дабы лань не потеряла в цене и была по-прежнему достойна святых женщин, которым он рассчитывал ее продать, Тибо, немного приободрившись, пошел пополнить стойло сеном и убедиться, что подстилка достаточно толстая и животному мягко лежать.
Ночь прошла без новых происшествий и даже без дурных снов.
На следующее утро сеньор Жан вновь отправился на охоту.
Только на этот раз вовсе не робкая лань водила собак – это был волк, которого Маркотт встретил накануне и которого ему удалось этим утром выгнать из укрытия.
Это был настоящий волчище.
Должно быть, ему было очень много лет, но когда его увидели при подъеме, то с удивлением заметили, что он полностью черный.
Но каким бы он ни был – серым или черным, – он был дерзок, изворотлив и обещал, что свите барона Жана придется изрядно попотеть.
Его атаковали около Вертфейя, в низине Даржан, он пересек поле в Метаре, обошел Флери и Дампле слева, пересек дорогу в Ферте-Милоне и прибежал отбиваться в низины Ивора.
Здесь, решив не продолжать первоначальный путь, он устроил неразбериху, вернулся на прежнюю дорогу и пошел по своим же следам, так точно следуя уже пройденным путем, что барон Жан видел отпечатки копыт своего коня, оставленные утром.
Вернувшись в округ Бур-Фонтэн, волк прочесал его во всех направлениях и завел охотников прямо в то место, откуда накануне начались их злоключения, а именно к хижине башмачника.
Тибо, приняв решение, о котором было сказано, намеревался вечером нанести визит Анелетте, а пока с утра пораньше принялся за работу.
Вы спросите, почему, вместо того чтобы приниматься за работу, которая приносила столь скромный доход, Тибо не повел лань к монашкам в Сен-Реми.
Все-таки он поостерегся это сделать. Средь белого дня он никак не мог пересечь лес Виллер-Коттре с ланью на веревке. Что бы он сказал первому же встретившемуся леснику?
Нет, Тибо рассчитывал выйти из дома в сумерках, пройти по дороге справа, потом по просеке Саблоньер и выйти по дороге, ведущей в Пандю, в долину Сен-Реми, в двухстах шагах от монастыря.
Как только Тибо услышал отдаленные звуки рожка и лай собак, он поспешил набросать перед дверью стойла, в котором была заперта его пленница, огромную кучу сухого вереска, чтобы скрыть эту дверь от взглядов доезжачих и их господина, если, как и накануне, они случайно окажутся возле его хижины.
Потом он вернулся к своему занятию и работал с усердием, которого никогда ранее в себе не замечал, даже не поднимая глаз от сабо, которые отделывал с внешней стороны.
Вдруг ему показалось, что кто-то скребется в дверь хижины. Он собрался было выйти из-под навеса и открыть, но в это время дверь поддалась и, к невероятному изумлению Тибо, в комнату на задних лапах вошел огромный волк.
Дойдя до середины жилища, он уселся по-волчьи и уставился на башмачника.
Тибо схватил оказавшийся под рукой топор, чтобы достойно встретить странного посетителя, и помахал им над головой, чтобы припугнуть гостя.
На волчьей морде отразилось нечто вроде усмешки, и он засмеялся.
Тибо впервые слышал, как смеются волки. Люди рассказывали, будто волки лают, как собаки. Но он никогда не слыхивал, чтобы говорили, что они смеются, как люди.
Да еще как смеются!
Человек, смеющийся, как этот волк, порядком напугал бы Тибо.
Башмачник опустил занесенную руку.
– Клянусь господином с раздвоенным копытом, – произнес волк звучным голосом, – вот храбрец, по просьбе которого я послал ему самую красивую лань лесов его королевского величества и который в знак благодарности хочет раскроить мне череп ударом топора: воистину человеческая благодарность может соперничать с волчьей!
При звуках голоса, похожего на его собственный, но исходящий из глотки зверя, колени Тибо задрожали, а топор вывалился из рук.
– Послушай, – продолжал волк, – будем благоразумны и поговорим как два добрых друга. Вчера ты пожелал убить лань барона Жана, и я привел ее тебе прямо в стойло, а опасаясь, что она убежит, собственноручно привязал ее к решетке – кажется, это стоит большего, чем удар топора.
– Я вас знаю? – спросил Тибо.
– А! Так ты меня не узнал, вот в чем дело.
– Я обращался к вам, но мог ли предположить, что под такой гадкой шкурой – друг?
– Гадкой! – произнес волк, до блеска вылизывая шкуру красным как кровь языком. – Вот зараза! Ты несносен. Впрочем, речь не о моей шкуре. Так ты намерен признать услугу, которую я тебе оказал?
– Разумеется, – сказал башмачник в некотором замешательстве, – но мне хотелось бы знать ваши требования. О чем идет речь? Чего вы желаете? Говорите.