– Еще раз, – недопонял Поволоцкий, приглашая гостей в комнату, – Чем я должен вам помочь? Вы пишете кому-то тост под заказ? И делаете стенгазету с цитатами про Харьков? – Не позволяя губам расплыться в презрительной ухмылке, поэт нервно задергал ртом.
– Не стенгазету, а плакат, – стараясь сохранять серьезность, подкорректировал задание Морской. – Готовим материалы, а не делаем. И это все не то чтоб под заказ, а, скажем прямо, это вымогают взамен за то, что очень для нас ценно. Варианта отказаться у нас нет.
– Ну, значит, нет и у меня, – вздохнул Поволоцкий. И тут же выдал с ходу чудесное: – «Я вырос на большом базаре, в Харькове, / Где только урны чистыми стояли, / Поскольку люди торопливо харкали / И никогда до урн не доставали». Это некий юный Боря Слуцкий. Нынче в Москве, студент литературного института. Известен только в очень узких кругах, и то благодаря вашему Грише Гельдфайбену, в литературной студии которого занимался школьником. Но мне строчки пришлись по душе. Попомните мои слова, этот Боря вскоре прогремит. А может быть, и нет, но для литературы точно сделает немало. Но я отвлекся! – Саша вовремя спохватился, понимая, что расписывать достоинства интересующих его поэтов может вечно. – Нужно 45? А нет у этого же уважаемого товарища сына поменьше? Лет, эдак, десяти?
Как ни крути, даже с учетом помощи Галины Поволоцкой, знавшей всю современную украинскую поэзию наизусть и подбросившей, например, строчку Сосюры «Харків, Харків, на пера багнети / ми змінили в ті сонячні дні», цитат все равно набиралось вполовину меньше требуемого количества. Решили пустить в ход прозаические упоминания от классиков. Тут Морской многое помнил дословно. Например, поданное в две строки: «Музыкальная разборчивость и вкус харьковской публики, / делает меня сильнее. Петр Чайковский», вполне походили на поэзию. Цитат все равно было катастрофически мало. Чтобы не впасть в уныние, Поволоцкий пошутил:
– О Харьков, сколько в этом слове для сердца нашего сплелось! – весело заявил он и добавил с должным апломбом: – Александр Сергеевич Пушкин, между прочим! – и тут же, без всякого перехода, серьезно сообщил: – Я все понял. Перед вами стоит невозможная задача, а значит, решать ее можно только невозможными методами. Вы сочиняйте имена поэтов, – поручил он Морскому. Но тут же спохватился: – Нет, лучше перечисляйте существующих. Таким людям, как ваши, гхм… поздравляющие, чем громче имя – тем лучше. И нет никакой разницы, говорило это имя приписываемые ему слова или нет. Проверить все равно не получится…
– Хотите сказать?.. – начал понимать Морской. – Это гениально! И ведь как просто! Я имею в виду не технику исполнения – тут, кроме вас, никто не справится, – я про очевидность самой мысли, которая почему-то не пришла мне в голову! Саша, я отныне ваш вечный должник!
– Да-да-да, – в ответ на удивленное хлопанье ресницами Галочки и хмурый взгляд жены Поволоцкий демонстративно раскланялся и заявил: – Я сам сочиню недостающие цитаты. Стилизацию под нужного поэта гарантирую, а достоверность, мне кажется, в этом деле никого не интересует. И это не ложь, а мистификация! Знающие люди разберутся и оценят красоту идеи, а остальные все равно читать не станут.
– На войне как на войне, – вслух сообщил Морской, забалтывая собственную совесть и неодобрение Галины Поволоцкой.
Глава 15. Не вовремя, зато во время
Следующий день у Светы не задался с самого утра. Даже после беседы с приветливой и доброжелательной Тапой она выходила из редакции крайне раздосадованной. Мало того, что зацепки, оставленные Игнату Павловичу, обрывались одна за одной – преследователь Галочки и Морского оказался человеком Игната Павловича, Ивановы имели железное алиби, разыскиваемого автомобиля не существовало и вообще, как сообщил Ткаченко напоследок, восстановить картину первых минут после преступления не представлялось возможным, – так еще и этот гад товарищ Саенко на поверку оказывался вполне добропорядочным человеком.
Нет, в целом отсутствие результата – тоже результат. В капельнице адвоката Воскресенского было найдено наркотическое вещество, вызывающее у пациента приступ разговорчивости и непреодолимое желание пооткровенничать. Передозировка, конечно, может привести к печальным последствиям, но если вовремя убрать капельницу, то ничего плохого не случится.
«Выходит, – уже не в первый раз формулировала для себя Света, – Саенко хотел просто «развязать язык» адвокату и расспросить его о роковом происшествии. И тут в палату зашел посторонний. Не спугни Морской Саенко, тот, возможно, заметив, что старику уже хватит, сам отключил бы капельницу. Версия Игната Павловича становится все более правдоподобной: Саенко просто ведет самостоятельное расследование. Но кто же тогда убийца?»