– Я сделал все, как ты просил! – Гулкое подвальное эхо, усиливая и смысл, и громкость, протащило эту, в сущности, все объяснившую фразу сержанта Доценко по коридору. – Прекрати! Двое убиты, один арестован – что тебе еще, курва, надо?
Сориентировавшись первой, Галочка глянула Морскому в лицо и многозначительно приложила палец к губам.
– Не валяй дурака, сержант, – Саенко остановился и с нескрываемым презрением обратился к Доценко: – И грубить поостерегись. Ты два года назад уже догрубился. Неужто мало? «Прекрати», говоришь? Сделал бы у Воскресенского все, как договаривались, я бы, конечно, прекратил. А так – ты не оставил себе шанса. – Саенко кивнул вслед исчезнувшим в недрах коридора беглецам. – У нас не так уж много времени, наверно. Не зря твои друзья так побежали. И бросили тебя – заметь, все бросили. – Убийца усмехнулся. – Люди чувствуют подлинку в других. Того, кто своих же подставить может, никогда не любят. – Саенко с нескрываемым удовольствием несколько раз подбросил в руке тесак. – А врал-то, врал! – продолжил он, наступая. – Говорил, главное, чтобы Зинку твою никто не тронул. А выходит, своя шкура тоже дорога. Дурак ты, Доценко! Что прихвостней своих пристрелил – молодец. Половину уговора выполнил. Я свое слово тоже сдержу – про девку твою забуду, пусть себе живет, радуется. А вот тебе такого подарка обещать не могу. Обидел ты меня, Доценко. Второй раз уже обидел. А Степана Саенко – сам знаешь – безнаказанно обижать нельзя.
Доценко, словно загнанная в угол крыса, попытался прыгнуть на обидчика, но осел, едва Саенко грозно дернул наганом.
– Убьешь меня, значит? – прошептал дядя Доця, кажется, смирившись.
– Нет, конечно. Если вести себя будешь подобающе, и если нам не помешают, – отрезал Саенко и со вздохом обиженно протянул: – Тебе что в лоб, что по лбу! Почему ты меня не слушаешь, в конце-то концов? Я же тебе в прошлую встречу объяснил: поклялся сам руки больше не марать, а то перерезал бы вас, гавриков, давно уже по одному, и дело с концом. А так ждать пришлось подходящего случая. Хорошо все же, что твоя Зинка ко мне под суд попала. Судьба на стороне справедливости, видишь.
– Какая уж тут справедливость? – заслышав, что стрелять Саенко не собирается, Доценко слегка осмелел. – Ты ни за что нас казнишь! Мы – люди подневольные. Действовали по приказу. Сказано было Степана Саенко арестовать, мы и пошли. Да и было это – два года назад. Неужто забыть нельзя?
– Опять – сто сорок пять! – Саенко взбесился так, будто эти темы они с Доцей уже обговаривали. – С теми, кто приказы отдавал, я давно уже поквитался. Из ненаказанных у меня только вы трое и остались. И не надо про подневольных людей заливать. Этот твой, мелкий и плюгавенький, в мою штору сморкался? Сморкался. Это в приказе у вас прописано было? Нет. А тот, второй, когда бумаги во время обыска на пол швырял и сапожищами своими топтал, чем думал? Я ж его тогда русским языком предупредил: тронешь портрет матери, гнида, сотру в порошок. Он не послушал. Земля ему будет пухом. – Саенко говорил почти беззлобно. – А себя в тот вечер помнишь, командир? Хохотал, подбадривал своих: «Вы, хлопцы, его не слушайте, кончилось его время. Делайте свое дело, как положено, ничего не бойтесь». Если б я с гранатой на вас тогда не вышел, не знаю, до чего бы вы еще дошли. Я, знаешь, человек терпеливый и сдержанный – судья же, – в этих словах проскочило нескрываемое самодовольство. – Но всякому терпению есть предел. Тем паче, случай подходящий с твоей Зинкой. И хорошо ведь все сложилось. Ты своих псов сам на меня когда-то натравил, сам и пристрелил. Только в тюрьму за убийства пойти, как по закону положено и как по нашему договору надо было, почему-то отказался.
– Почему-то! – захохотал Доценко. – Кому ж в тюрьму охота? Там несладко.
– Ты это Николаю Горленко расскажи, которого вместо себя убийцей выставил…
– А что Николай? Николай молодой. Он справится, – без малейшего раскаяния в голосе уверенно заявил Колин друг, знакомый с детства дядя Доця. – Ты о нем не беспокойся! Малой был, из всех передряг победителем выходил. И тут справится. Вернется после срока, только лучше заживет. – Увидев, что собеседник его взглядов не разделяет, Доценко вдруг отчаянно закричал: – Да какая тебе разница, кто именно сел? С чего ты вообще имена выяснять полез? Прочел бы себе в газете – один сотрудник двух других пристрелил, за что осужден – и дело с концом. Нет, полез допытываться! Зачем? Горленко – крепкий парень! Он за примерное поведение, небось, досрочно выйдет. Ничего ему в тюрьме не сделается! У него даже с уголовниками отношения теплые – он с ними цацкался во время задержаний, они его теперь в обиду не дадут. А я – другое дело. Всю жизнь, не щадя себя, воевал с уголовным миром. Здоровье подорвал в хлам. Всю жизнь на службе Родине! А ты – советский, вроде, человек, единомышленник – а личную обиду выше общих интересов ставишь. Тьфу! – Доценко теперь, похоже, городил первое, что придет в голову. – И вели мы себя при аресте, между прочим, как полагается. Ты и сам знаешь! Чай, не белоручка. Сказано – морально сломать врага с самого момента задержания, вот мы и выполняли.