Не в силах совладать с собой, Морской прошел к окну и отвернулся.
– Э! Обижаешься? – Саенко коротким кивком головы велел удалиться всем, кроме Морского, и продолжил: – Ты это брось. Ты зря. Давай, хватай стул, садись поближе и поговорим.
Пришлось повиноваться. Чтобы не растерять последние капли уважения к самому себе, Морской заставил себя посмотреть – сурово и вопросительно – прямо в глаза Саенко.
– Чего смотришь зверем? – примирительно протянул больной. – Ну, так сказать, нарисовалось между нами недоразумение. Но мы же свои люди – сколько раз уже судьба сводила, и все с пользой. Давай уже, не обижайся. И я не буду.
Морской поежился. Были времена, когда о зверствах Саенко доводилось лишь читать в архивных документах – тогда, встречаясь с ним, Морской, хотя и ощущал приличный дискомфорт, но леденящий страх и отвращение не сковывали движений. Тогда и говорили вполне себе свободно – каждый о своем, но в целом, может, и откровенно. Даже несколько дней назад, когда Морской уже подозревал Саенко в причастности к убийствам, все было все равно существенно проще. Идея о тайной войне и вдохновляла, и давала силы. Сейчас же Морской скис. После того, как он своими глазами видел садиста в действии, он попросту физически не мог вымолвить перед ним ни слова.
– Ты вот что, – Саенко начал раздражаться, – заканчивай мне эти вытребеньки. Ну стукнул я тебя разок сгоряча, ну виноват, каюсь. Очень мне в клуб было надо, а ты на рожон лез.
«Неплохо! – потихоньку возвращающаяся к Морскому логика начала притуплять рефлексы. – Он считает, я обижен за ту оплеуху… Не понимает, что я знаю много больше. Пусть так и думает».
– Что гордый – это хорошо, – гнул свое Саенко, – а что обижен – плохо. Я ведь к тебе со всей душой пришел. И сразу, как меня немного подлатали, – он показал на повязку на шее, – подумал о тебе и вызвал, чтобы точки все расставить. Цени! – Саенко кивнул на телефонный аппарат и усмехнулся. – Я запросил отчет с твоими показаниями. Ребята молодцы, подсуетились, все мне зачитали. Ты правильно сделал, меня не упомянув. То есть скрывать мне, конечно, нечего. Как тебе, видимо, уже сказали, я вел расследование – имел право на решительные действия в критичную минуту. Но чисто по-человечески – хвалю. Обещал никому не говорить, что я тебя к поискам клуба привлек – и не сказал. Я это уважаю. А думал-то небось про меня плохо… В игорном клубе – государственная личность. Такой конфуз, что даже мне обидно, – Саенко несколько наигранно захихикал. – Сейчас-то понимаешь хоть, что отказом допустить меня в клуб чуть не сорвал мне расследование? Мне оставался лишь шажок, чтобы прищучить этого Доценко, а тут ты стал мешаться. Вот я и треснул сгоряча. Ты б лучше позабыл совсем про это… Я ведь забыл, что ты пытался драться и, несмотря на мой приказ, все равно ворвался в клуб. Хотя, конечно, это хорошо. Если б не ты, не факт, что Доценко бы признался. Я, когда понял, что ранен и что убийца отобрал мое оружие, кинулся за подмогой. Могу упустить мерзавца. А ты молодец, не растерялся… Когда ты спустился в подвал, признавайся?
«Ах вот к чему весь этот разговор! Он хочет все же проверить, насколько много я слышал. При этом врет так же естественно, как дышит, и так же просто, как в живого Доцю вонзал тесак», – подумал Морской. А вслух сказал как можно безразличней:
– Когда решился, тогда и спустился. Мы с Галиной довольно долго не могли определиться, как быть: сдаваться милиции или убегать. По вашей милости мы совершенно не понимали, что можем, а что нет говорить оперативникам. Решили убегать. Ну а там – наткнулись на Доценко. Вас я в подвале не заметил. Знал бы, что вы тоже ранены – оказал бы вам помощь, несмотря на все происшедшее. – Морской смотрел за окно и с удивлением понимал, что ему уже легче, и говорить с Саенко – вернее врать в ответ, также вдохновенно, как собеседник, оказывается, не так уж невозможно. В конце концов, за окном царила такая упоительная осень, и ночной воздух стоял свежий и пьянящий. И сколько б рядом ни было подонков, хотелось все равно пытаться выжить. А значит, надо было убедить Саенко, что о его причастности к смерти Доци никто не знает.
– Галина побежала за подмогой, а этот негодяй вдруг мне признался, что это он подставил Горленко. Есть все же в мире справедливость! Если бы он, улепетывая от облавы, не свалился на что-то острое, то, может, и не сказал бы никогда это свое признание, – как бы забывшись и по случайности отбросив обиду на Саенко, говорил Морской.